Февраль  

Масленица

Скоро масленицы бойкой
Закипит широкий пир.
          П. А.Вяземский.

 

            Полностью стихотворение П. Вяземского, из которого взяты строки для эпиграфа, звучит  так:

Масленица на чужой стороне

Здравствуй, в белом сарафане

Из серебряной парчи!

На тебе горят алмазы,

Словно яркие лучи.

 

Ты живительной улыбкой,

Свежей прелестью лица

Пробуждаешь к чувствам новым

Усыпленные сердца!

 

Здравствуй, русская молодка,

Раскрасавица-душа,

Белоснежная лебедка,

Здравствуй, матушка-зима!

 

Из-за льдистого Урала

Как сюда ты невзначай,

Как, родная, ты попала

В бусурманский этот край?

 

Здесь ты, сирая, не дома,

Здесь тебе не по нутру;

Нет приличного приема

И народ не на юру.

 

Чем твою мы милость встретим?

Как задать здесь пир горой?

Не суметь им, немцам этим,

Поздороваться с тобой.

 

Не напрасно дедов слово

Затвердил народный ум:

«Что для русского здорово,

То для немца карачун!»

 

Нам не страшен снег суровый,

С снегом — батюшка-мороз,

Наш природный, наш дешевый

Пароход и паровоз.

 

Ты у нас краса и слава,

Наша сила и казна,

Наша бодрая забава,

Молодецкая зима!

 

Скоро масленицы бойкой

Закипит широкий пир,

И блинами и настойкой

Закутит крещеный мир.

 

В честь тебе и ей Россия,

Православных предков дочь,

Строит горы ледяные

И гуляет день и ночь.

 

Игры, братские попойки,

Настежь двери и сердца!

Пышут бешеные тройки,

Снег топоча у крыльца.

 

Вот взвились и полетели,

Что твой сокол в облаках!

Красота ямской артели

Вожжи ловко сжал в руках;

 

В шапке, в синем полушубке

Так и смотрит молодцом,

Погоняет закадычных

Свистом, ласковым словцом.

 

Мать дородная в шубейке

Важно в розвальнях сидит,

Дочка рядом в душегрейке,

Словно маков цвет горит.

 

Яркой пылью иней сыплет

И одежду серебрит,

А мороз, лаская, щиплет

Нежный бархатец ланит.

 

И белее и румяней

Дева блещет красотой,

Как алеет на поляне

Снег под утренней зарей.

 

Мчатся вихрем, без помехи

По полям и по рекам,

Звонко щелкают орехи

На веселие зубкам.

 

Пряник, мой однофамилец,

Также тут не позабыт,

А наш пенник, наш кормилец,

Сердце любо веселит.

 

Разгулялись город, села,

Загулялись стар и млад,—

Всем зима родная гостья,

Каждый масленице рад.

 

Нет конца веселым кликам,

Песням, удали, пирам.

Где тут немцам-горемыкам

Вторить вам, богатырям?

 

Сани здесь — подобной дряни

Не видал я на веку;

Стыдно сесть в чужие сани

Коренному русаку.

 

Нет, красавица, не место

Здесь тебе, не обиход,

Снег здесь — рыхленькое тесто,

Вял мороз и вял народ.

 

Чем почтят тебя, сударку?

Разве кружкою пивной,

Да копеечной сигаркой,

Да копченой колбасой.

 

С пива только кровь густеет,

Ум раскиснет и лицо;

То ли дело, как прогреет

Наше рьяное винцо!

 

Как шепнет оно в догадку

Ретивому на ушко,—

Не споет, ей-ей, так сладко

Хоть бы вдовушка Клико!

 

Выпьет чарку-чародейку

Забубенный наш земляк:

Жизнь копейка!— смерть-злодейку

Он считает за пустяк.

 

Немец к мудрецам причислен,

Немец — дока для всего,

Немец так глубокомыслен,

Что провалишься в него.

 

Но, по нашему покрою,

Если немца взять врасплох,

А особенно зимою,

Немец — воля ваша! — плох.

                    Дрезден, 20 февраля 1853.
 

            Известно множество описаний Масленицы и в художественной литературе и в других источниках. К тому же этот праздник жив и в наше время, многие его обряды исполняются до сих пор, не говоря уж об общей радостной атмосфере, которая царит в дни Масленицы.

             «Всюду весело, оживленно, всюду жизнь бьет ключом, так что перед глазами наблюдателя промелькнет вся гамма человеческой души: смех, шутки, женские слезы, поцелуи, бурная ссора, пьяные объятия, крупная брань, драка, светлый хохот ребенка. Но все-таки в этой панораме крестьянской жизни преобладают светлые  тона: и слезы, и брань и драка тонут в веселом смехе, в залихватской песне, в бурных  мотивах гармоники и в несмолкающем перезвоне бубенцов. Так что  общее впечатление получается  веселое и жизнерадостное: вы видите, что вся эта многолюдная деревенская улица поет, смеется, шутит, катается на санях».1

 

            Стихия масленичных гуляний оказалась очень близка и Чайковскому, и Римскому-Корсакову, и Островскому и многим другим. У Островского в пьесе «Снегурочка»: «Конец зиме пропели петухи, Весна-Красна спускается на Землю», «Прощай, Масленица. Сладко, воложно (по В. Далю, воложный - жирный, масляный, сдобный, скоромный; вкусный, лакомый) нас кормила, суслом, бражкою поила. Прощай, Масленица...».  Масленицу повсюду ожидали с большим нетерпением. Это был поистине всеобщий праздник.

            Для сравнения приведем здесь Песню Еремки из оперы А. Н. Серова «Вражья сила»:


Потешу я свою хозяйку -
Возьму я в руку балалайку…
Широкая Масленица? Ты с чем пришла?
Со веселием, да с радостью,
И со всякими сладостями,
С пирогами, с оладьями
Да с блинами горячими,
С скоморохами-гудошниками,
С дударем да с волынками,
Со пивами ячменными,
Со медами свяченными...
Широкая Масленица!
Ты зачем пришла?
Поиграть, позабавиться
С молодыми, со молодками,
Покататься да потешиться
С бубенцами валдайскими...
Широкая Масленица! Ты с чем уйдешь?
Велики мои проводы -
Поведут вон из города
На санях на соломенных
Да с упряжкой мочальною...
Велики мои проводы -
С бородою кудельною,
С головою похмельною,
С кафтанами пропитыми
Да с носами разбитыми...
Широкая  Масленица!

 

            Широко известны классические живописные образы Масленицы - картины В. Сурикова и Б. Кустодиева.

 

           В. Суриков. Взятие снежного города. 1891. Государственный Русский музей. Санкт-Петербург.

           Б. Кустодиев. Балаганы.

           Б. Кустодиев. Масленица. 1919

           Б. Кустодиев. Масленица. 1916. Государственная Третьяковская галерея. Москва

 

            Приведенные описания Масленицы и картины русских художников дают представления о размахе празднования этого любимого в народе праздника. Можно  ожидать, что и в музыке есть воплощения этой русской традиции в ее масштабном преломлении. С такой Масленицей мы встречаемся в балете И. Стравинского «Петрушка». Фортепианная пьеса П. Чайковского, хотя, конечно и передает настроение веселого праздника, но делает это средствами камерной музыки. Но и в этом камерном преломлении в музыке  слышатся характерные переборы гармоники, звон бубенцов русских  троек,  шум толпы и плясок.

 

            Пьеса П. Чайковского написана в сложной трехчастной форме. Поскольку средняя часть (B) в такой форме всегда контрастирует с крайними, то, если в крайних частях музыка радостная и приподнятая, настроение возбужденное, то в средней части непременно должен появиться какой-то новый элемент, новый поворот во всеобщем веселье. Чайковскому удается этого  добиться. Но… все по порядку. 

            С первых звуков ощущение праздника наполняет душу слушателя; простыми, но очень точными средствами Чайковский передает характерное звучание гармоники: два удара аккордов в каждом из первых двух тактов и как бы исторгаемый ими отзвук (на слабую долю) создают впечатление растягиваемых и сжимаемых мехов инструмента. Звучание открытое, даже, можно сказать, прямолинейнее, очень похоже воспроизводит звучание гармоники. Вслед за этим мелодические переборы – в верхнем регистре и ответ в нижнем. Затем это повторяется. Так обрисованы два главных музыкальных элемента. Именно они разрабатываются всеми возможными способами: то господствует первый (аккорды, причем, именно так как  они звучат на гармонике), то переборы. Воображение рисует не просто игру на этом народном инструменте, но игру, сопровождающею удалую русскую пляску. В середине этой части в круг как бы выходят солисты: на остро ритмически организованные реплики кавалера в басу – явно танцевальные (все можно представить себе как хореографическую сценку) отвечает – не без лукавства (синкопы и широкие скачки) – девушка. Постепенно к солистам присоединяются все участники праздника, и первая часть завершается общим ликованием.

            Средняя часть пьесы явно рисует какой-то новый образ, быть может, театрализованное представление, что всегда было характерной особенностью праздника. Профессор К. Игумнов, славившийся исполнением музыки Чайковского и «Времен года» в частности, говорил, что здесь «медведя водят». И если вообще требуется некая иллюстрация к тому, что происходит в музыке, то этот образ кажется здесь уместным. В музыке действительно  ощущается что-то массивное и неуклюжее, особенно в первых (и аналогичных) тактах этого раздела, изложенных октавами. Отсутствие мелких длительностей (они появляются только ближе к репризе, чтобы сделать постепенным переход к ней) создает ощущение более сдержанного движения, хотя формально композитор предостерегает от того, чтобы играть медленнее: он в начале этого раздела помещает ремарку Listesso tempo (итал. - тот же темп). С приближением репризы музыка перемещается в более высокий регистр. Меняется образ – появляется звон  бубенцов.

            Третья часть пьесы  (А1)- реприза - изменена по сравнению с первой, быть может больше, чем в других пьесах цикла: она сокращена (звучит лишь третий раздел первой части). И еще один яркий прием: музыка постепенно стихает, создавая ощущение, что праздник уходит, образы удаляются… Тишина (пауза с ферматой на весь такт, излюбленный Чайковским прием; мы встречались с ним в первой пьесе цикла – «У камелька»). Казалось бы, это все. И вдруг - как шальная выходка - заключительная фраза на самой яркой и громкой звучности (fff).

Примечания:

1Максимов С. Из очерков народного быта. Крестьянские календарные праздники. (1903). – Максимов С. Литературные путешествия. М. 1986. С. 282.

© Александр МАЙКАПАР