РАСПЯТИЕ ХРИСТА

(Матфей, 27:33-56; Марк, 15:22-41; Лука, 23:33-49; Иоанн, 19:17-37)

(33) И, придя на место, называемое Голгофа, что значит: Лобное место, (34)    дали Ему пить уксуса, смешанного с желчью; и, отведав, не хотел пить.(35)       Распявшие же Его делили одежды Его, бросая жребий; (36) и, сидя,стерегли Его там; (37) и поставили над головою Его надпись, означающую вину Его: Сей есть Иисус, Царь Иудейский. (38) Тогда распяты с Ним два разбойника: один по правую сторону, а другой по левую. (39) Проходящие же злословили Его, кивая головами своими (40) и говоря: Разрушающий храм и в три дня Созидающий! спаси Себя Самого; если Ты Сын Божий, сойди с креста. (41) Подобно и первосвященники с книжниками и старейшинами и фарисеями, насмехаясь, говорили: (42) других спасал, а Себя Самого не может спасти; если Он Царь Израилев, пусть теперь сойдет с креста, и уверуем в Него; (43) уповал на Бога; пусть теперь избавит Его, если Он угоден Ему. Ибо Он сказал: Я Божий Сын. (44) Также и разбойники, распятые с Ним, поносили Его. (45) От шестого же часа тьма была по всей земле до часа девятого; а около девятого часа возопил Иисус громким голосом: Или, Или! лама савахвани? то есть: Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил? Некоторые из стоявших там, слыша это, говорили: Илию зовет Он. И тотчас побежал один из них, взял губку, наполнил уксусом и, наложив на трость, давал Ему пить; (49) а другие говорили: постой, посмотрим, придет ли Илия спасти Его. (50) Иисус же, опять возопив громким голосом, испустил дух. (51) И вот, завеса в храме раздралась надвое, сверху донизу; и земля потряслась; и камни расселись; (52) и гробы отверзлись; и многие тела усопших святых воскресли (53) и, выйдя из гробов по воскресении Его, вошли во святый град и явились многим. (54) Сотник же и те, которые с ним стерегли Иисуса, видя землетрясение и все бывшее, устрашились весьма и говорили: воистину, Он был Сын Божий. (55) Там были также и смотрели издали многие женщины, которые следовали за Иисусом из Галилеи, служа Ему; (56) между ними были Мария Магдалина и Мария, мать Иакова и Иосии, и мать сыновей Зеведеевых.

(Мф. 27:33-56)

ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ СОБЫТИЙ НА ГОЛГОФЕ

ГОЛГОФА

КРЕСТ

ФИГУРА ХРИСТА НА КРЕСТЕ

СВ. КРОВЬ

ГВОЗДИ

НАДПИСЬ (TITULUS)

ПОДНОЖИЕ (SUPPEDANEUM)

КОМПОЗИЦИЯ

ДВА РАЗБОЙНИКА

ДЕВА МАРИЯ, ЕВАНГЕЛИСТ ИОАНН, СВ.ЖЕНЫ И ДРУГИЕ ПЕРСОНАЖИ У КРЕСТА

ВОИН С КОПЬЕМ

ВОИН С ГУБКОЙ

ВОИНЫ, РАЗЫГРЫВАЮЩИЕ И ДЕЛЯЩИЕ ОДЕЖДЫ ХРИСТА

СОЛНЦЕ И ЛУНА

ЦЕРКОВЬ И СИНАГОГА

ЗМЕЙ

ПЕЛИКАН

НАСТУПИВШАЯ ТЬМА

ИОАНН КРЕСТИТЕЛЬ У РАСПЯТИЯ

НЕЕВАНГЕЛЬСКИЕ ПЕРСОНАЖИ У РАСПЯТИЯ

Распятие Иисуса Христа на кресте, имевшее место на Голгофе, описывают все четыре евангелиста — их рассказы отличаются лишь некоторыми деталями. Но прежде чем охарактеризовать живописные интерпретации этих рассказов, необходимо восстановить последовательность событий, происшедших на Голго­фе, иными словами, сопоставить эти свидетельства, поскольку в данном случае, как и при описании других эпизодов из жизни Христа, они дополняют друг друга.

 

ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ СОБЫТИЙ НА ГОЛГОФЕ

1.  Появление Иисуса на Голгофе (Мф. 27:33; Мк. 15:22; Лк. 23:33; Ин. 19:17).

2.  Отказ Иисуса пить уксус, смешанный с желчью (Мф. 27:34; Мк. 15:23).

3.  Пригвождение Иисуса к кресту между двумя разбойниками (Мф., 27:35— 38; Мк. 15:24-28; Лк. 23:33-38; Ин. 19:18).

4.  Первое «слово» Иисуса с креста: «Отче! прости им, ибо не знают, что делают» (Лк. 23:34).

5.  Воины, распявшие Иисуса, делят Его одежды (Мф. 27:35; Мк.  15:24; Лк. 23:34; Ин.   19:23).

6.  Иудеи злословят Иисуса и насмехаются над Ним (Мф. 27:39—43; Мк. 15:29-32; Лк. 23:35-37).

7.  Иисус вступает в разговор с двумя разбойниками (Лк. 23:39—43).

8.  Слова  Иисуса,   обращенные  к разбойнику  с  креста  (второе   «слово»): «Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю» (Лк. 23:43).

9.  Третья фраза,  провозглашенная  Спасителем с креста (третье  «слово»): «Жено! се, сын Твой» (Ин.  19:26—27).

10.  Темнота опустилась на землю с трех часов пополудни (Мф. 27:45; Мк., 15:33; Лк. 23:44).

11.  Вопль Иисуса, обращенный к Отцу (четвертое «слово»): «Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?» (Мф. 27:46—47; Мк.  15:34—36).

12.  Пятое «слово» Иисуса с креста: «Жажду» (Ин.  19:82).

13.  Он пьет «винный уксус» (Мф. 27:48; Ин.  19:29).

14.  Шестое «слово» Иисуса с креста: «Совершилось!» (Ин.  19:30).

15.  Последний вопль Иисуса (седьмое «слово»): «Отче! в руки Твои предаю дух Мой» (Лк. 23:46).

16.  Смерть на кресте — акт собственной воли Иисуса (Мф. 27:37; Мк.15:37; Лк. 23:46; Ин.  19:30).

17.  Завеса в храме разрывается надвое (Мф. 27:51; Мк.  15:38; Лк. 23:45).

18.  Признание римских воинов: «Воистину Он был Сын Божий» (Мф. 27:54; Мк., 15:39).

Смерть Иисуса Христа на кресте — центральный образ христианского искусства. Значение крестной казни Христа изъяснял еще Иустин Мученик в своем «Диалоге с Трифоном»: «Он (Христос. — A. M.) снизошел быть рожден­ным и распятым не потому, чтобы имел в этом нужду, но Он совершил это за род человеческий, который от Адама подпал смерти и обольщению змия, потому что каждый по своей собственной вине творил зло» (88). И далее: «(...) если это (осуществление пророчеств о Христе. — A.M.) характеризует и указы­вает Его всем, то как можем и мы не веровать в Него смело? И все, кто принял слова пророка, что это — Он, а не другой, если только они услышат, что Он был распят» (Иустин Мученик. Диалог с Трифоном, 89).

В том, как по-разному изображалось Распятие — поначалу один лишь крест, а впоследствии и фигура Христа на нем, — отразились господствовавшие в разные эпохи доктрины христианского вероучения. В искусстве Средневековья догматы христианства выражались посредством разветвленной системы символов и аллегорий (впоследствии Лютер высмеивал эту страсть во всем видеть символическое значение и все толковать аллегорически). Картины художников итальянского Возрождения, например, вмещали в себя едва ли не все элемен­ты, иллюстрирующие евангельское повествование о крестных муках Христа. В живописи Контрреформации образом, которому поклонялись, чаще был один лишь крест с распятым на нем Христом.

В течение первых веков христианства в западной живописи, следовавшей в тот период византийской традиции, избегалось изображение самого распятого Христа. В эпоху, когда христианство было запрещенной религией, Распятие изображалось символически несколькими разными способами: во-первых, по­средством изображения Агнца, стоящего рядом с крестом; во-вторых, с помощью crux invicta (триумфального креста) — креста, соединяющего в себе латинский крест с греческой монограммой Христа — наложенными друг на друга первыми двумя буквами X (хи) и Р (ро) греческого написания слова «Христос». Этот символ обрамлялся лавровым венком. Первый такой crux invicta изображен на одном из римских саркофагов, датируемым примерно 340 годом. Этот символ Страстей Господних держался вплоть до времени правления императора Феодосия (379—395).

В эпоху каролингов можно встретить уже значительное число изображений распятого на кресте Христа; мы находим их в произведениях резьбы по слоновой кости, чеканки, в иллюминированных манускриптах того времени. Тогда же начинают изображаться многие из тех персонажей, которым суждено будет стать главными действующими лицами на картинах с этим сюжетом в живописи Западной Европы последующего времени. Это в первую очередь Дева Мария, Евангелист Иоанн, Св. Жены, два разбойника, римское ополчение, центурион и воин с губкой на иссопе. Ниже подробно анализируется, как было принято изображать эти персонажи.

 

ГОЛГОФА

Своей смертью на кресте Иисус искупил первородный грех, унаследованный родом человеческим от Адама. Средневековые теологи особенно подчеркивали, что крест был сооружен из того же дерева, от которого Адам вкусил запретный плод в Раю, или, согласно другой концепции, из дерева, произросшего от семени райского дерева. Более того, Голгофа, что значит «череп» (это название дано холму, который по форме своей напоминал череп), по убеждению средневековых богословов, была именно тем местом, где покоились останки Адама. Таким образом, череп, часто фигурирующий на картинах с этим сюжетом — это не просто указание на Лобное место, а конкретная аллюзия на Адама; иногда изображаются несколько черепов (Вёнзам), и тогда намек конкретно на Адама несколько вуалируется.

Порой на картинах старых мастеров Адама можно видеть спасенным (воскре­шенным) благодаря искупительной жертве Христа на кресте. В таком случае Адам символизирует весь грешный человеческий род. Это символическое значе­ние  Адама  подтверждалось  значением  букв,   из  которых  состоит  его   имя, символизирующее четыре стороны света: буквы эти (по-гречески) являются аббревиатурой слов Antole (Восток), Dysis (Запад), Arktos (Север), Mesembria (Юг). Иногда Адам изображается воскресшим, и тогда он собирает в чашу кровь из раны Христа (см. ниже: Св. Кровь).

 

КРЕСТ

Распятие на кресте в Древнем Риме было распространенной формой нака­зания, на которое обрекались рабы и самые отъявленные преступники. По мучительности своей это наказание стоит последним в ряду самых ужасных пыток. Крестная казнь была отменена императором Константином Великим в IV веке. У евреев казни посредством распятия на кресте не было.

Необходимо напомнить, что сама казнь производилась не так, как это изображали старые европейские мастера. Характеризуя изображения шествий на Голгофу (см. ШЕСТВИЕ НА ГОЛГОФУ), мы уже отмечали, что осужден­ный на крестную казнь в действительности нес не весь крест, а только его верхнюю перекладину — patibulum, — которая уже на месте казни укреплялась тем или иным способом (об этом речь ниже) к врытому заранее на нужном месте столбу. Причем и перекладина креста, и сам столб использовались не один раз.

Из ряда известных фигур креста в изображении распятого Христа наиболь­шее распространение на Западе получили две: так называемый «тау»-крест (от названия греческой буквы Т, которую такой крест напоминает своей конфигу­рацией); другое его название — crux commissa (лат. — крест соединенный), поскольку его поперечина клалась на вершину вертикального столба, как бы соединялась с ним (Рогир ван дер Вейден, Вёнзам, неизвестный будапештский мастер), и так называемый латинский крест, у которого поперечина крепилась несколько ниже вершины столба; он называется crux immissa (лат. — крест пересеченный); именно такой крест чаще всего изображался в западноевропей­ской живописи (Мазолино, Антонелла да Мессина, Грюневальд, Альтдорфер).

Альбрехт Альтдорфер. Распятие Христа (после 1520). Будапешт. Музей изобразитель­ных искусств.

 

Альтдорфер

Уже упоминавшийся нами не раз Св. Иустин, не упускающий ни одного случая найти в Новом Завете осуществление пророчеств Ветхого Завета, сравнивает такой крест с фигурой рога, поскольку о ней говорится у Моисея: «(33) крепость его как первородного тельца, и роги его, как роги буйвола» (Втор. 33:17). Комментируя этот текст, Св. Иустин говорит: «(...) никто не скажет и не докажет, чтобы рога единорога находились в какой-нибудь другой вещи или фигуре, кроме образа, выражающего крест» (Иустин Мученик. Диалог с Трифоном, 91). Отцы Церкви сравнивали крест также с птицею, которая летит с распростертыми крыльями, а также с плывущим или молящимся с распростертыми руками человеком и даже с мачтою и реем корабля.

Известны и другие разновидности креста, изображавшиеся художниками. Так, на протяжении многих столетий, начиная с VI века и вплоть до XIV века, обычный латинский крест превращался, особенно в XIIXIII веках, в ветви живого дерева (лат. — lingum vitae). Согласно утверждению Бонавентуры, средневекового теолога и философа, одного из пяти величайших Учителей Церкви, это было Дерево Познания добра и зла, вновь расцветшее благодаря животворной Св. Крови Спасителя. Такой крест именовался по-латински crux floricla. Эта концепция — еще один пример выражения тесной связи, мыслив­шейся средневековыми теологами, между Грехопадением Адама и Распятием Христа.

Известна еще одна фигура креста — Y-образный крест, указывающий своими «руками» ввысь. Он встречается главным образом в немецком искусстве, поначалу — в XII веке — в книжных миниатюрах, а примерно с 1300-х годов и в монументальных Распятиях.

Хотя обычно крест делался невысоким, и в случае с Иисусом не было оснований отходить от традиции, свидетельство Иоанна: «(29) Тут стоял сосуд, полный уксуса. Воины, напоив уксусом губку и наложив на иссоп, поднесли к устам Его» (Ин. 19:29) — доказывает, что губку нужно было довольно высоко поднять, чтобы достать до губ Христа. Именно это свидетельство побудило художников часто изображать Христа на высоком кресте (Мемлинг, Хемскерк).

Ганс Мемлинг. Распятие Христа (1491). Будапешт. Музей изобразительных искусств.

Мемлинг

На память приходит свидетельство Светония: «Опекуна, который извел ядом сироту, чтобы получить после него наследство, он распял на кресте; а когда тот стал взывать к законам, заверяя, что он — римский гражданин (по римскому праву римских граждан нельзя было распинать. — A. M.), то Гальба, словно облегчая ему наказание, велел ради утешения и почета перенести его на другой крест, выше других и беленый» (Светоний. Жизнь двенадцати цезарей, 7 (Гальба): 8).

 

ФИГУРА ХРИСТА НА КРЕСТЕ

Выше уже отмечалось, что искусство Средневековья прошло под знаком изображения Иисуса на кресте живым и как бы сверху беседующим с предсто­ящими у креста — Его глаза открыты, нет никаких следов страданий, как будто Он утверждает победу над смертью (ср. с таким изображением Христа на кресте изображения сцены шествия на Голгофу, относящиеся к той же эпохе; см. ШЕСТВИЕ НА ГОЛГОФУ). В эпоху Возрождения и Контрреформации Христа на кресте изображали, однако, уже мертвым. Иоанн свидетельствует: «(30) (...) И, преклонив главу, предал дух» (Ин. 19:30). Потому Христа изображают с поникшей — обычно на правое плечо — головой (в соответствии с утвердив­шимся символическим значением стороны по правую руку Христа как места праведников).

Начиная с середины XIII века Христа все чаще изображают на кресте в терновом венце. Молчание евангелистов по поводу тернового венца у Христа в момент распятия не позволяет с уверенностью утверждать ни о его наличии, ни об отсутствии. В Евангелии Никодима, однако, об этом говорится определенно: «И венец терновый на Его голову возложили» (10) (Энгельбрехтсен, Грюне­вальд). Импульсом к такому изображению послужило обретение этой ев .релик­вии французским королем Людовиком IX в ходе VII Крестового похода на Ближний Восток (1248—1254). Изображение Христа в терновом венце имеет еще и то оправдание, что венец этот, по мысли палачей Христа, выражает то же самое, что и прибитая к кресту надпись о вине Христа, то есть подтвержде­ние — на издевательский лад — царственной природы Христа.

Средневековые теологи страстно дискутировали на тему, был ли Христос обнажен на кресте или Его распяли одетым. Евангелисты рассказывают, что солдаты разыграли Его одежды. Следовательно, на кресте он не был одетым, Он не был и полностью обнажен, как выглядели распинавшиеся преступники в Древнем Риме. Изображать Христа полностью обнаженным было не принято. С начала V века Христос изображался на кресте в одной набедренной повязке (лат. — perizonium), что согласуется со свидетельством Евангелия Никодима (10) (Мемлинг, Перуджино, Андреа дель Кастаньо). В начале следующего столетия распространение получил образ Христа на кресте в длинной тунике или колобиуме (лат. — colobium), и эта триумфальная фигура, одежда которой скрывает все следы физического поругания, оставалась таковой почти на всех западных Распятиях вплоть до конца XII века, а порой изображалась так и позже.

В IX веке Византийская Церковь ввела более реалистическое изображение распятого Христа, на котором только набедренная повязка; Его глаза закры­ты, и из раны на груди изливается кровь. Этот образ подчеркивал человечес­кую уязвимость Христа и тем самым реальность Его воплощения. Образ умершего на кресте Христа к XI веку стал господствующим в византийском искусстве, на Западе, однако, он распространился не ранее XIII века — несколько исключений можно отметить лишь в памятниках, созданных под влиянием византийского искусства (например, мозаика Церкви Сан Марко в Венеции).

В XIII веке в Италии нашла выражение еще более натуралистическая концепция распятого Христа. Она была создана под влиянием проповедей Св. Франциска Ассизского. Согласно этой концепции, Христос уже не был безучастен к физическим страданиям. Таким — страдающим — он предстает на «Распятии» (1260) Чимабуе в Верхней церкви в Ассизи. Этот образ страждущего Христа становится доминирующим во всем западном искусстве: Христос пред­стает жертвой, Его агония есть искупительная плата за грех человечества. «Изенхеймский алтарь» Грюневальда демонстрирует крайнюю степень физичес­кого страдания Христа (Грюневальд).

Маттиас Грюневальд, Изенхеймский алтарь (1513—1515). Кольмар. Музей Унтерлинден.

Грюневальд

 

СВ. КРОВЬ

Кровь Христа, излившаяся из Его ран на крест, обладает, согласно христи­анской доктрине, искупительной силой. Потому обычным было изображать ее обильно льющейся. Она может течь на череп (Адама), лежащий у основания креста. Череп иногда изображается перевернутым, и тогда Св. Кровь собирается в нем как в чаше. Иногда кровь в чашу собирает, как уже отмечалось выше, воскресший Адам, но чаще это делают парящие у креста Ангелы. Усиление этого образа в живописи Возрождения шло параллельно с все большим распространением культа Св. Крови. Кровь Спасителя, как считали средневеко­вые теологи, — реальное вещество, одной капли которого было бы достаточно для спасения мира, а она лилась, утверждал Бернард Клервоский, в преизбыт­ке. Фома Аквинский выразил ту же мысль Бернарда Клервоского в одном из своих гимнов (об упоминаемом им символе пеликана см. ниже):

Pie Pelicane, Jesu domine,

Me immundum munda Tuo sanguine,

Cuiusn und Stilla Salvum facere

Totum mundum quit ab omni scclere.

 

Верный Пеликан, Христос, Боже мой,

Мя нечистого от грехов омой

Кровию честною, коей мало.сти

Дабы целый мир спасти.

(Пер. с лат. Д.Сильвестрова)

Еще   одно яркое свидетельство распространенности  культа Св. Крови   — монолог Фауста в «Трагической истории доктора Фауста» К. Марло:

Смотри, смотри!

Вот кровь Христа по небесам струится.

Одной лишь каплей был бы я спасен. Христос!

Не рвите грудь за то, что звал Христа!

Я воззову к Нему! Пощады, Люцифер!

Где кровь Христа? Исчезла.

(Пер. с англ. Е.Бируковой)

На картинах старых мастеров часто можно видеть Ангелов,  парящих над Распятием и собирающих в кубки обильно льющуюся из ран Кровь Христа.

 

ГВОЗДИ

О том, что Христос был именно пригвожден к кресту, в Евангелии имеется лишь косвенное свидетельство — слова Фомы: «...если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей...» (Ин. 20:25). Ни один из евангелистов, описывая сцену Распятия, не уточняет, каким способом Христос был распят. В искусстве вплоть до XV века Христос изображался пригвожденным четырьмя гвоздями — по одному гвоздю на каждую руку и ногу. Позднее художники — за редким уже тогда исключением (Рубенс) — изобра­жают три гвоздя: ноги прибиты крест-накрест (ср. с положением связанных рук Христа в сценах суда над Ним) одним гвоздем (Неизвестный будапештский мастер, Андреа дель Кастаньо, Альтдорфер).

Петер Пауль Рубенс. Пронзание Христа копьем (ок. 1620).

Антверпен. Королевский музей изящных искусств.

Рубенс

Три гвоздя стали одним из символов Св. Троицы. Гвозди являются одним из инструментов Страстей Гос­подних. (Стоит обратить внимание на то, что когда разбойники, распятые вместе с Христом, пригвождены к своим крестам, а не привязаны, как это часто бывает, они пригвождены четырьмя гвоздями.)

 

НАДПИСЬ (TITULUS)

В эпоху Древнего Рима осужденному на казнь через распятие, когда его вели к месту казни, на грудь вешали табличку с надписью, за что он осужден (лат. — titulus). Иногда эту табличку несли перед осужденным (см. картину Аэрта де Гельдера в ШЕСТВИИ НА ГОЛГОФУ). О такой практике свидетельствует Светоний в биографии Калигулы: «В Риме за всенародным угощением, когда какой-то раб стащил серебряную накладку с ложа, он (Калигула. — A. M.) тут же отдал его палачу, приказав отрубить ему руки, повесить их спереди за шею и с надписью, в чем его вина, провести мимо всех пирующих» (Светоний. Жизнь двенадцати цезарей, 4 (Калигула): 32).

Что касается надписи с указанием вины Христа, то она может быть реконструирована по свидетельствам всех четырех евангелистов, поскольку каждый из них дает то или иное уточнение в ней, которого нет у других. Полный ее текст при этом выстраивается следующим образом: «Сей есть (Матфей, Лука) Иисус (Матфей, Иоанн) Назорей (Иоанн) Царь Иудейский (все)». Иоанн свидетельствует также, что надпись эта была сделана на трех языках — еврейском, греческом и латинском. Иудеи сочли эту надпись оскор­бительной для них, поскольку из нее следует, что царство Иисуса над ними как бы признано ими самими, тогда как они осудили Христа за то, что Он Сам утверждал, будто является их царем. Они потребовали у Пилата, чтобы тот дал другую «редакцию» этого «титула»: «(21) Первосвященники же Иудейские сказали Пилату: не пиши: Царь Иудейский, но что Он говорил: Я Царь Иудейский» (Ин. 19:21). Однако прокуратор отказался это сделать, сказав: «(22) Что я написал, то написал» (Ин. 19:22). В живописи Средневековья и Возрождения надпись эта приводится по-латински либо полностью: «Iesus Nazarenus Rex Iudareorum», либо в виде аббревиатуры: INRI. В живописи Контрреформации она воспроизводится, в соответствии со свидетельством Иоанна, на трех языках (Titulus)

Титул

 

В таком виде эту надпись можно видеть на картинах ван Эйка, Грюневальда, Альтдорфера, Неизвестного будапештского мастера, Хемскерка, Рембрандта.

 

ПОДНОЖИЕ (SUPPEDANEUM)

Подножие или перекладина для ног, которую можно видеть в ряде западных изображений распятого Христа, — изобретение художников Средневековья. До VI века о подножии нет упоминаний. Свидетельства более поздних авторов противоречивы. Первое определенное упоминание о нем встречается у Григория Туронского, жившего в VII веке, однако он не указывает источника своего утверждения и, противореча сам себе, добавляет, что на древних изображениях креста ноги Христа висят, а не стоят на подножии. В живописи эпохи Возрождения изображение подножия встречается реже (отдельные примеры: Дуччо, Фуке, Андреа дель Кастаньо, Перуджино).

КОМПОЗИЦИЯ

В композиционном плане фигура Распятия побуждала художников к такой трактовке темы, при которой господствовало симметричное расположение персонажей и отдельных эпизодов в этой сцене. Особенно это характерно для памятников средневекового искусства (Неизвестный мастер Пэхльского алтаря; Неизвестный чешский мастер).

Неизвестный мастер. Распятый Христос между Марией и Иоанном Евангелистом (с Иоанном Крестителем и Св. Варварой на боковых створках) (Пэхльский алтарь) (ок. 1400). Мюнхен. Баварский национальный музей.

Неизвестный мастер

Неизвестный чешский мастер. Распятый Христос между Марией и Иоанном Еванге­листом; (1413). Брно. Библиотека Св. Иакова (миниатюра из Оломоуцкого служебника).

Неизвестный чешский мастер

Когда же Распятие превращается в многофигур­ную композицию, как это было в живописи Возрождения, то становится традиционным по правую руку Христа (левая от зрителя сторона картины) помещать праведников, а по левую — грешников (ср. с таким же расположе­нием персонажей на картине Страшного Суда; см. СТРАШНЫЙ СУД). Именно так по сторонам Христа устанавливаются кресты с разбойниками — раскаяв­шимся и нераскаявшимся (подробнее о них см. ниже), стоят аллегорические фигуры Церкви (по правую руку Христа) и Синагоги (по левую руку); по «хорошую» сторону от Христа стоят Дева Мария и другие Св. Жены и так далее (о символическом значении фигур Девы Марии и Св. Иоанна и их местополо­жении у креста см. ниже).

 

ДВА РАЗБОЙНИКА

О двух разбойниках, распятых вместе с Христом, с большими или меньши­ми подробностями говорят все четыре евангелиста. Их имена Гестас и Дисмас — сообщаются в апокрифическом Евангелии Никодима (9). «Золотая легенда», источник, из которого скорее, нежели из Евангелия Никодима, западные художники черпали сведения для своих живописных трактовок христианских сюжетов, дает для злонравного (нераскаявшегося) разбойника несколько иной, хотя и близкий никодимовскому, вариант имени — Гесмас (Gesmas) (в греческих и русских источниках имеются еще и другие варианты имен разбойников). Один из разбойников — Дисмас — по свидетельству Луки (и только Луки, который особенно подчеркивал все, что касалось раскаяния грешников), раскаялся. Уже первые христиане задавались вопросом, что заставило его в момент предельного унижения Христа, когда все от Него отвернулись, признать в Нем Спасителя? «Какою силою вразумлен ты, разбойник? Кто научил тебя поклоняться презираемому и вместе с тобою Распятому?» — вопрошал Кирилл Иерусалимский (13-е огласительное слово, 31). «От какого наставления родилась сия вера? Какое учение произвело ее? Какой проповедник возбудил оную в сердце?» — задавался вопросами Св. Лев. «У него (разбойника. — A. M.) оставались только сердце и уста свободны; и он принес Богу в дар все, что имел: сердцем уверовал в правду, а устами исповедовал во спасение».

Существует предание, что это именно он спас жизнь Деве Марии и Младенцу Иисусу, когда Св. Семейство бежало в Египет и по дороге встретило разбойников.

Те художники, которые брали за основу рассказ Луки, стремились как можно ярче передать различие в душевном состоянии разбойников: раскаявшегося непременно изображали с «хорошей» стороны от Христа (по Его правую руку), на его лице умиротворение (Гауденцио  Феррари);

Гауденцио Феррари. Распятие Христа. (1515). Варалло Сезия (Верчелли).

Церковь Санта Мария делла Грацие.

 

Гауденцио Феррари
нераскаявшийся всегда по левую руку Спасителя, и его лицо обезображено мукой физического страдания, его может терзать дьявол (Конрад фон Сест, Кампен).

Конрад фон Сест. Распятие Христа (1404 или 1414). Бад-Вильдунген. Приходская церковь

Конрад фон Сест

Робер Кампен. Злой разбойник на кресте (1430—1432).

Франкфурт-на-Майне. Штеделевский институт

Кампен

В искусстве Раннего итальянского Возрождения разбойники изобража­лись, как и Христос, пригвожденными к своим крестам. При этой одинаковой форме казни Христос выделяется, во-первых, своим центральным положени­ем, во-вторых, тем, что Его крест было принято изображать большим по размеру. Но дабы сделать еще более наглядным отличие разбойников от Христа, поздние мастера стали изображать разбойников не прибитыми гвоз­дями к их крестам, а привязанными (Мантенья, Гауденцио Феррари, Кампен, Мемлинг, Энгельбрехтсен, Рубенс).

Более того, разбойников порой изображали не на крестах, а на каком-нибудь засохшем стволе дерева (Антонелло да Мессина, Хемскерк).

Антонелло  да Мессина. Распятие. (Ок. 1475 - 1476). Антверпен. Музей изящных  искусств.

Мессина
Иногда мы видим их с завязанными глазами (Ван Эйк). Этим они тоже противопоставлялись Христу, отвергшему все предложения облегчения Его страданий на кресте.

Рассказ Иоанна о том, что пришли воины и, чтобы ускорить смерть осужденных, перебили им ноги, также находит выражение в живописи. (Порденоне).

Порденоне. Распятие Христа. (1520 – 1522). Кремона. Кафедральный собор.

.

Порденоне

 

Такова была практика в Древнем Риме; называлось это crurifragium; Иисус избежал этой участи, поскольку к этому моменту Он уже испустил дух), нашел отражение в живописи (Кампен, Мемлинг, Рубенс). Мы видим разбойников с ранами на ногах. Особенно часто этот эпизод изображался в немецком искусстве (Вёнзам).

Антон Вёнзам. Распятие Христа (1500—1541). Будапешт. Музей изобразительных искусств.

Вёнзам

 

Имена разбойников (по Евангелию Никодима) порой можно видеть напи­санными на их крестах. Нередко старые мастера, особенно художники Раннего Возрождения, изображали Ангелов и демонов, которые уносят души соответ­ственно раскаявшегося и нераскаявшегося разбойников. Душа, согласно старин­ному поверью, отлетает от умершего через рот.

 

ДЕВА МАРИЯ, ЕВАНГЕЛИСТ ИОАНН, СВ. ЖЕНЫ И ДРУГИЕ ПЕРСОНАЖИ У КРЕСТА

Дева Мария и любимый ученик Христа Иоанн, стоящие в скорбных позах у креста, — излюбленный сюжет западной живописи. Основанием для него является свидетельство Иоанна: «(25) При кресте стояли Матерь Его и сестра Матери Его, Мария Клеопова, и Мария Магдалина. (26) Иисус, увидев Матерь и ученика тут стоящего, которого любил, говорит Матери Своей: Жено! се, сын Твой. (27) Потом говорит ученику: се, Матерь твоя! И с этого времени ученик сей взял Ее к себе» (Ин. 19:25—27).

На разработку художниками темы скорбящей у креста Девы Марии большое влияние оказал католический гимн «Stabat Mater». Яркое воплощение в живо­писи получила первая из двадцати его трехстрочных строф:

Stabat Mater dolorosa

Juxta crucem lacrimosa,

Qua pendebat filius.

«Скорбная, в слезах, стояла Мать возле креста, на котором был распят ее Сын»; приведём эту строфу в стихотворном переводе С. Шевырева:

Мать у крестного распятья

К сыну горькие объятья

Простирала — час настал...

Образ, созданный С. Шевыревым, требует комментария с точки зрения христианской иконографии: Дева Мария никогда не изображалась у креста простирающей объятия к Сыну. Традиционная поза Скорбящей Марии (Mater dolorosa) — левой рукой поддерживать голову, а правой — локоть левой руки. Мария не проливает слез: кто может плакать, тот еще не проникнут силою всей скорби, на какую способно сердце человеческое.

В произведениях художников Средневековья Дева Мария может изображаться у Распятия с семью мечами, пронзающими ее сердце, что символизирует пророче­ство Симеона (см. ПРЕДСТАВЛЕНИЕ МЛАДЕНЦА ИИСУСА В ХРАМЕ).

Дева Мария и Иоанн, когда они изображаются только вдвоем у креста, находятся близко к Распятию. Это оправдывается тем, что Христос, согласно свидетельству Иоанна, обращался к ним с креста (Неизвестный художник (Пэхльский алтарь); Неизвестный чешский мастер). Нет ничего удивительного в присутствии у Распятия Богоматери и любимого ученика — они занимают здесь то место, которое соответствует их месту в Евангелии. Но утонченные натуры Средневековья находили тайну даже в этой естественной композиции. В глазах теологов Дева Мария всегда симво­лизировала Церковь, причем во всех обстоятельствах своей жизни, но особенно в тот момент, когда она стояла у креста. При Распятии все мужи, не исключая Петра, потеряли свою веру; верной осталась только Дева Мария. Вся Церковь, утверждает Яков Воррагинский, нашла прибежище в ее сердце. (Указывалось также, что Мария не принесла миро к гробу, поскольку Она одна не потеряла надежду на воскресение Христа; в те дни Она одна была Церковью.) Эмиль Маль обратил внимание еще на одну известную в Средневековье параллель: Мария как Церковь стоит по правую руку распятого Христа, таким образом, Она, считавшаяся второй Евой, стоит справа от Христа, считавшегося вторым Адамом; «Eva», напоминает Э. Маль, измененное Архангелом Благовещения в «Ave» («Ave Maria...»; см. БЛАГОВЕЩЕНИЕ), — одно из множества доказа­тельств этой параллели (Mâle, É. The Gothic Image, p. 191).

Что же касается Св. Иоанна, то он — это может показаться неожиданным — олицетворял Синагогу. Действительно, в Евангелиях Иоанн, правда только один раз, символизирует Синагогу. Этого, однако, оказалось достаточным, чтобы поместить Иоанна слева от креста. Отцы Церкви дают следующее объяснение такой персонификации. В своем Евангелии Иоанн рассказывает о том, как он утром дня воскресения отправился вместе с Петром к гробу. «Они побежали оба вместе; но другой ученик (то есть Иоанн. — A. M.) бежал скорее Петра и пришел ко гробу первый» (Ин. 20:4). Но затем Иоанн пропустил Петра, чтобы тот первым вошел в гробницу. Что может означать этот факт, задает риторичес­кий вопрос Григорий Великий в своей 22-й гомилии на Евангелие от Иоанна, как не то, что Иоанн (то есть Синагога) уступает место Петру (то есть Церкви). Такое толкование объясняет место Иоанна у креста по левую руку от Христа и его противопоставление Деве Марии.

Две приводимые нами в качестве примера такой композиции картины неизвестных мастеров эпохи интернациональной готики заслуживают более детальной характеристики. Уравновешенное симметрично-ритмическое построе­ние картины Пэхльского алтаря, спокойствие углубившихся в себя персонажей способствуют созданию у зрителя единого созерцательного настроения. Обна­женная фигура Христа — самое светлое пятно на картине, фигуры на створ­ках — Иоанна Крестителя и Варвары с их традиционными атрибутами — Агнцем (у Иоанна) и башней (у Варвары) — наиболее темные. Самые яркие краски — дополняющие друг друга синий и красный цвета плащей Марии и Иоанна Евангелиста. Иоанн стоит ближе к кресту, чем Мария, но тело его слегка отклоняется от креста; Мария же, наоборот, слегка наклоняется к кресту, таким образом верхние части их тел оказываются параллельными. Связь между образами Марии и Христа обозначена очень интересно и тонко: Мария поднимает концы своего головного платка, чтобы собрать в него Св. Кровь из раны на груди Христа. Сходство тканей — платка Марии и набедренной повязки Христа — создает дополнительную тонкую взаимосвязь между этими двумя образами.

На миниатюре неизвестного чешского мастера из Оломоуцкого служебника все элементы изображения подчинены пристрастию художника к декоративно­сти: ребра Христа образуют правильный геометрический рисунок, стилизован­ный терновый венец напоминает скорее головное украшение, чем инструмент Страстей. Капли сочащейся из ран Христа крови, упавшие на головной платок Девы Марии, красиво «рифмуются» с Ее вишнево-красными губами. Стоящие у креста фигуры стройны, изящны и, в соответствии со стилем эпохи, закутаны в необыкновенно просторные одежды, чрезвычайно богато задрапированные. Смыслу этой сцены, однако, никак не соответствует образ жизнерадостной, изображенной почти в танцевальной позе Марии. Отвлеченному символическо­му образу Христа в терновом венце больше соответствует язык этих до крайности стилизованных форм, однако и здесь самоцельной игрой выглядит такой, например, мотив, как конец набедренной повязки, как он изображен — в высшей степени декоративно — и на распятой фигуре Христа, и на краю саркофага в медальоне (Христос–Страстотерпец) под основным сюжетом.

Когда утвердился обычай изображать Христа на кресте уже умершим, то и скорбь Марии приобрела более экспрессивный характер: буквальный смысл слов Иоанна: «При кресте Иисуса стояли Матерь Его...» — игнорируется, и художники начинают чаще изображать Марию теряющей сознание и падающей в обморок (Хемскерк, Фуке, Мемлинг, Грюневальд, Неизвестный мастер Дунайской школы).

Неизвестный мастер Дунайской школы из мастерской Йорга Брея Старшего.

Распятие Христа (после 1502). Эстергом. Христианский музей.


Мастер Дунайской школы

Однако для такой трактовки, строго говоря, не находится оснований в Библии — это результат работы средневековых богословов, для которых было естественным считать, что Дева Мария терзалась страданиями Иисуса до потери чувств. Переход от изображения прямо стоящей Богоматери к изображению Ее падающей в обморок происходил постепенно: в самых ранних образцах такой интерпретации Она еще стоит, хотя Св. Жены поддержи­вают Ее (Дуччо).

Дуччо. Распятие. Оборотная сторона «Маэста». (1308 - 1311). Сиена. Музей собора.

Дуччо

В живописи XV века Мария изображается уже опускающейся на землю без чувств.

Что касается Св. Жен, сопровождающих Деву Марию, то о них повествуется во всех четырех Евангелиях: Иоанн говорит о присутствии при распятии Марии Клеоповой и Марии Магдалины (Ин.   19:25); Матфей и Марк сообщают о Марии как о матери Иакова Меньшего и Иосии (Мф. 27:56; Мк. 15:40). В изобразительном искусстве популярным был «мотив» «Три Марии у креста» (Энгельбрехтсен). В тех случаях, когда изображены четыре женщины, можно быть уверенным, что художник опирался на изложение этого эпизода у Марка, упоминающего о женщинах, среди которых была, кроме уже названных Марий, Саломия, мать Апостолов Иакова и Иоанна. Идентифицировать их, кроме Марии Богоматери и Марии Магдалины, бывает непросто.

Что касается Марии Магдалины, то узнать ее можно, во-первых, по ее атрибуту, традиционно изображаемому и в сцене Распятия, — кувшину или вазе, в которых она носила миро (брауншвейгский монограммист (?)), во-вторых, по характерной ее позе у креста: в экстатическом порыве она падает на колени и обнимает крест (Джотто, Альтдорфер; известны, правда, примеры изображения в такой позе также Девы Марии), целует кровоточащие раны Христа или отирает их своими длинными распущенными волосами, доказывая тем самым, что эпизод в доме Симона Фарисея (см. ХРИСТОС В ВИФАНИИ) явился прообразом сцены у креста. Иногда ее изображают ртом собира­ющей капли крови Иисуса — символ Евхаристии. Тридентский Собор осудил такого рода изображения, а также непомерно разросшееся число персонажей, изображавшихся к тому времени в сцене Распятия.

Других близких Христу людей, в том числе Его учеников, при Распятии не было, и, естественно, они и не изображались в живописи. И если евангелисты их просто не упоминают среди свидетелей распятия Христа, что, строго говоря, еще не доказывает, что их не было, то Иустин Мученик (Диалог с Трифоном, 106) прямо говорит об их отсутствии. У Петра, правда, был свой «крест» — он каялся в своем отречении и плакал в уединении. Он, уже трижды узнанный как ученик Христа, не мог явиться на глаза Его врагов, не подвергая себя смертельной опасности. Иосиф Аримафейский и Никодим — тайные почитате­ли Христа члены Синедриона — обнаружат свою веру позже, когда придут просить у Пилата снять тело Христа и предать его погребению по иудейскому обычаю.

 

ВОИН С КОПЬЕМ

Множество легенд и домыслов существует относительно того участника сцены, который пронзает копьем тело Иисуса. Иоанн единственный из еванге­листов, кто упоминает об этом эпизоде, однако имени этого человека не называет; он говорит лишь, что это воин. Делались попытки идентифицировать его с сотником (центурионом), о котором повествуют Матфей: «Сотник же и те, которые с ним, стерегли Иисуса, видя землетрясение и все бывшее, устрашились весьма и говорили: воистину, Он был Сын Божий» (Мф. 27:54) и Марк: «Сотник, стоявший напротив Его, увидев, что Он, так возгласив, испустил дух, сказал: истинно Человек Сей был Сын Божий» (Мк. 15:39). Художники, придерживавшиеся этой идентификации, порой наделяли воина свитком, на котором слова, приводимые Матфеем, написаны по-латински: «Vere filius Dei erat iste» (Конрад фон Сест). Следует, однако, признать, что отождествление сотника с воином, пронзившим Христа на кресте копьем, неправомочно, поскольку центурион засвидетельствовал божественность Иису­са после землетрясения.

В апокрифическом Евангелии Никодима говорится (10), а затем в «Золотой легенде» повторяется, что имя воина, пронзившего Христа копьем, было Лонгин. Он был слепым и, согласно «Золотой легенде», излечился от своей слепоты чудесным образом — кровью, вытекшей из нанесенной им Христу раны. Впоследствии, согласно преданию, он крестился и принял мученическую смерть.

Как правило, он изображается с «хорошей» стороны от Христа (Хемскерк, Мемлинг). Художники по-разному давали понять зрителю, что Лонгин слеп: копье, которое он стремится вонзить в тело Христа, может направлять рядом стоящий воин (Хемскерк, Конрад фон Сест, Мемлинг, Вёнзам), либо Лонгин специально указывает пальцем на свои глаза, обращаясь к Христу и как бы говоря: «Излечи меня, если Ты Сын Божий!» (Неизвестный художник Дунай­ской школы из мастерской Йорга Брея Старшего).

Помимо копья, атрибутом Лонгина является дароносица, в которую, как об этом повествует легенда (в Евангелии об этом ничего не говорится), он собрал капли Св. Крови Христа.

Толкование символического значения раны, нанесенной Христу Лонгином, и излившейся из нее крови и воды восходит к Августину: Св. Кровь и вода — это символы Св. Таинств — Евхаристии и Крещения; и как Ева была сотворена из ребра, изъятого у Адама, так и два главных христианских Таинства излились из пронзенного копьем ребра Христа, этого Нового Адама. Таким образом, Церковь, эта Невеста Господа, произошла из раны в ребре Христа. Согласно христианскому догмату, рана была нанесена Христу с правой («хорошей») стороны или, по Августину, на стороне «вечной жизни». К началу XVII века эта символика стала забываться, и с тех пор рану изображали как справа, так и слева.

Нередко на картинах старых мастеров можно видеть изображение двух струй, изливающихся из раны Христа, — крови и воды (Дуччо). Копье является одним из инструментов Страстей Господних.

 

ВОИН С ГУБКОЙ

Противоречие в указании того, что именно дали пить Иисусу, когда привели Его на Глгофу, — уксус с желчью (Матфей) или вино со смирною (Марк) — по-видимому, лишь кажущееся: если сопоставить рассказы всех четырех еванге­листов, то окажется, что Иисусу пить было предложено дважды, и первый раз это было дурманящее (наркотическое) средство (вино со смирною), предназ­начавшееся для облегчения физических мук (его Христос отверг), а второй раз — после Его возгласа: «Жажду» — уксус (Иоанн) или даже смешанный с желчью (Матфей), дабы издевательски новыми муками приблизить Его конец. Этот второй напиток — не что иное, как то питье, о котором пророчествова­лось в псалмах: «Язык мой прильпнул к гортани моей» (Пс. 21:16) и «И дали мне в пищу желчь, и в жажде моей напоили меня уксусом» (Пс. 68:22). Следует лишь иметь в виду, что уксусом тогда именовалось кислое вино.

Воина, который подносит Христу насаженную на иссоп и предварительно смоченную в уксусе губку, служившую, по-видимому, в качестве затычки для сосуда с поской (напиток воинов на марше), легенда нарекла Стефатоном (Фуке; здесь точно соблюдена хронология событий: Христос изображен еще без раны, нанесенной Ему воином, ведь последний пронзил тело уже мертвого Христа; художники далеко не всегда пунктуальны в вопросах хронологии событий).

Стефатон обычно фигурирует в паре с Лонгином, и если последний почти всегда изображается с «хорошей» стороны от Христа, то Стефатон — с «плохой» (у Фуке — редкое исключение): их орудия высоко подняты — порой симметрично — над толпой, окружающей крест. В искусстве Возрождения Стефатон появляется реже Лонгина, однако губка на иссопе фигурирует в этом сюжете всегда — она может лежать на земле неподалеку от Распятия (Вёнзам), или же иссоп легко можно разглядеть в частоколе копий в руках большого количества римских солдат. Иссоп с губкой, так же, как и копье, является одним из инструментов Страстей Господних.

 

ВОИНЫ, РАЗЫГРЫВАЮЩИЕ И ДЕЛЯЩИЕ ОДЕЖДЫ ХРИСТА

Эта тема очень часто присутствует на картинах, изображающих Голгофу. Рассказ Иоанна об этом наиболее подробен: «(23) Воины же, когда распяли Иисуса, взяли одежды Его и разделили на четыре части, каждому воину по части; и хитон; хитон же был не сшитый, а весь тканный сверху. (24) Итак сказали друг другу: не станем раздирать его, а бросим о нем жребий, чей будет, — да сбудется реченное в Писании: разделили ризы Мои между собою и об одежде Моей бросили жребий. Так поступили воины» (Ин. 19:23—24). Художники следовали именно этой литературной программе.

Воины разыгрывали одежды Христа (pannicularia), бросая жребий (игральные кости); такое разделение одежд казнимого было узаконено в Древнем Риме времен Христа (Дигесты, XLVII, XX); потому игральные кости стали одним из инструментов Страстей Господних.

Как правило, эта сцена изображается у подножия креста справа от Распятия, то есть на «плохой» стороне (Вёнзам, Хемскерк). Число воинов определено по свидетельству Иоанна — они делили одежды Христа «на четыре части, каждому воину по части». Таким образом, это был отряд, именуемый в римской армии квартерионом, и чаще всего именно четверо воинов и изображается в этой сцене (Альтдорфер, Гауденцио Феррари, Фуке). Но иногда их бывает иное число — три (Хемскерк) или пять (Вёнзам). Порой художники идут дальше и изображают не только разыгрывание одежд, но и ссору солдат из-за хитона Христа, который был из цельного куска ткани и его нельзя было разделить. По древнему преданию Церкви, его соткала Дева Мария. Художники вслед за теологами придавали сцене с воинами большое значение: здесь осуществилось древнее пророчество Давида, так описавшего свои бедствия: «(19) Делят ризы мои между собою, и об одежде моей бросают жребий» (Пс. 21:19). Нераздираемый хитон Христа, как и неразодравшиеся сети при чудесном улове рыбы на море Галилейском (см. ПРИЗВАНИЕ ПЕТРА, АНДРЕЯ, ИАКОВА И ИОАННА НА АПОСТОЛЬС­КОЕ СЛУЖЕНИЕ), является символом единства Церкви.

 

СОЛНЦЕ И ЛУНА

Со временем на картинах с сюжетом Распятие начинают появляться детали, отсутствующие в Евангелии. Они привносились сюда на основании трудов средневековых и более поздних экзегетов. В живописи Средневековья часто можно встретить в этой сцене изображения солнца и луны. Согласно Августину, луна символизирует Ветхий Завет, а солнце — Новый Завет, и как луна получает свой свет от солнца, так Закон (Ветхий Завет) становится понятным лишь при освещении его Евангелием (Новым Заветом). Основной целью космологического символизма было показать, что победа Христа над смертью на кресте охватывает весь мир и что Христос есть истинный Правитель Космоса. В том, как на протяжении веков менялось изображение этих светил, отразились изменения, происходившие в христианской доктрине. В западном искусстве солнце и луна в этом сюжете часто предстают в виде классических (античных) символов триумфа: солнце — в виде мужской полуфигуры (Гелиос) в квадриге с факелом в руке и всегда над крестом по правую руку Христа; луна — в виде женской полуфигуры (Селена), едущей в колеснице, запряженной волами, и всегда над крестом по левую руку Христа. Каждая из этих фигур помещалась внутри диска, охваченного языками пламени. Иногда солнце символизировалось звездой, окруженной языками пламени, а луна — женским ликом с серпом. Притом, что все эти формы имеют античное происхождение, их значение в памятниках христианского искусства иное. Хотя имеются объяснения фигур солнца и луны в смысле символических указаний на две природы Христа, или как символов Самого Христа (солнце) и Церкви (луна), или как победы ночи над днем, луны над солнцем как смерти над жизнью (смерть Христа на кресте), о чем говорится в памятниках западноевропейской поэзии, — объяснения эти неубедительны, и присутствие фигур солнца и луны при Распятии следует считать выражением евангельского повествования о помрачении солнца.

Для изображения померкшего солнца евангельский источник ясен (см. выше, пункт 10 в перечне событий, происшедших при Распятии). Но откуда изобра­жение луны? В рассказе о распятии Христа она не упоминается. Предположить, что за помрачением солнца должна появиться на небе луна, художники не могли, так как во время иудейской Пасхи, когда произошло распятие Христа, луна не могла быть видна днем. Возможное объяснение этому изображению дает Н. Покровский: «По всей вероятности, художники переносились мыслью от катастрофы при распятии к другой катастрофе, имеющей последовать при втором пришествии Христовом и Страшном Суде. Как во время суда над Вавилоном, предизображающего Страшный Суд, не дают света ни звезды небесные, ни Орион (ненастное созвездие), ни луна, и меркнет солнце (Ис. 13:10), так и в день последнего суда солнце померкнет и луна не даст света (Мф. 24:29; Мк. 13:24; Лк. 21:25). (...) В памятниках западных иногда солнце и луна (погрудные изображения) закрывают руками свои лица: в этой подробности можно видеть как намек на отсутствие света, так и указание на печаль и сострадание твари своему Создателю и на величие Бога, пред Которым даже светила небесные утрачивают свой блеск» (Покровский Н., с. 369). На окладе нидермюнстерского Евангелия XII века имеется надпись, объясняю­щая: солнце закрыто потому, что страждет Солнце правды на кресте, луна — потому, что страждет Церковь. Со временем человеческие фигуры и образы в качестве символов солнца и луны исчезли, и оба светила стали изобра­жаться только в виде дисков (неизвестный венецианский мастер XIV века, Мемлинг).

 

ЦЕРКОВЬ И СИНАГОГА

У Матфея читаем: «(51) И вот, завеса в храме раздралась надвое, сверху донизу» (Мф. 27:51). Он связывает разрывание завесы со смертью Христа на кресте. Средневековые теологи интерпретировали это событие как конец време­ни Синагоги и освящение в смерти Христа того закона — Нового Завета, — который до этого был сокрыт. Идея противопоставления старой и новой церкви проявилась в живописных интерпретациях Распятия по-разному. Литературную программу художники находили у Псевдо-Исидора в его трактате «De altercatione ecclesia et synagogae dialogue». Он был написан в середине IX века, хотя в живописи идеи этого противопоставления нашли отражение уже раньше.

Синагогу принято было изображать в виде женской фигуры, со взглядом, обращенным назад, она как бы уходит. В изображениях Распятия, начиная с XII века, Синагога наделяется новыми атрибутами, которые подчеркивают победу над нею Церкви: древко знамени, которое она держит, сломано, скрижали Закона выпадают из ее рук, корона падает с ее головы, ее глаза могут быть завязаны. На бандероли, которая нередко сопровождает изображение Синагоги, развеваясь из ее уст, начертаны слова из Плача Иеремии: «(16) Упал венец с головы нашей; горе нам, что мы согрешили! (17) От сего-то изнывает сердце наше; от сего-то померкли глаза наши» (Плач. 5:16—17). Синагога олицетворяет иудеев, которые не признали в Христе Мессии и распяли Его.

 

ЗМЕЙ

Змей в символическом смысле является главным антагонистом Бога. Это его значение происходит от ветхозаветной истории грехопадения Адама. Бог про­клял змея в следующих выражениях: «(14) ...за то, что ты сделал это, проклят ты перед всеми скотами и перед всеми зверьми полевыми; ты будешь ходить на чреве твоем, и будешь есть прах во все дни жизни твоей» (Быт. 3:14). Смерть Христа на кресте всегда считалась искуплением этого проклятия. Антитеза: змей (грех) — крест (искупительная смерть Христа) часто встречается в искусстве Средневековья. Начиная с XII века в живописи встречается изображение мертвого змея. Иногда можно видеть, как он корчится на столбе креста. В других случаях он изображается проколотым столбом креста.

ПЕЛИКАН

Пеликан как символ Христа уже в III веке становится устойчивой метафорой. Согласно античной легенде, переданной Плинием Старшим, пеликан, дабы спасти от смерти своих птенцов, отравленных ядовитым дыханием змеи, кормит их своей кровью, которую он источает из нанесенной самим себе клювом раны на груди.

В эпоху Возрождения этот образ служил символом милосердия. Христа в образе пеликана воспевает Данте в «Божественной комедии»:

Он, с Пеликаном нашим возлежа,

К его груди приник; и с выси крестной

Принял великий долг, ему служа.

(Данте. Божественная комедия. Рай, 23:12—14.

Пер. М.Лозинского)

На картинах художников Средневековья пеликана можно видеть сидящим или гнездящимся на вершине креста.

 

НАСТУПИВШАЯ ТЬМА

Из упоминаемых евангелистами чудес, ознаменовавших мученическую смерть Христа, — наступление трехчасовой тьмы, землетрясение, разрыв завесы в Иерусалимском храме — в сцене собственно Распятия изображалось первое. Солнце, по выражению Иоанна Златоуста, не могло освещать позорища бесчеловечия.

Причиной тьмы, которую Лука, в отличие от других синоптиков (что касается Иоанна, то он о помрачении небес ничего не говорит), определяет как затмение солнца: «(45) И померкло солнце» (Лк. 23:45), не могло быть естественное затмение, поскольку еврейская Пасха всегда приходится на пол­нолуние, когда луна не может находиться между землей и солнцем, от чего происходит затмение. Кроме того, все синоптики добавляют, что тьма была «по всей земле» (Мф. 27:45; Мк. 15:33; Лк. 23:44) и этим ясно дают понять, что речь идет о чуде. Объяснение дает Св. Кирилл Иерусалимский: «Свидетельствуют день и померкшее солнце, потому что не имело терпения видеть беззаконие злоумышляющих» (13-е огласительное слово, 38). И в другом месте: «И померкло солнце ради Солнца правды» (там же, 34). Особенно часто нависшие над Распятием черные тучи можно видеть на картинах художников Контрреформации, вернувших всей сцене Распятия утраченный в предыдущую эпоху серьезный созерцательный характер (Эль Греко, Рубенс).

 

ИОАНН КРЕСТИТЕЛЬ У РАСПЯТИЯ

Нередко на картинах, изображающих Распятие, художники пишут фигуру Иоанна Крестителя, который в действительности при распятии Христа, конечно же, не присутствовал, поскольку был задолго до этого умерщвлен Иродом. Его включают в число персонажей в этой сцене, во-первых, в силу того значения, которое он имеет в системе христианского вероучения как пророк божественности Христа, во-вторых, дабы персонифицировать его раннее про­рочество: «Вот Агнец Божий, Который берет на себя грех мира» (Ин. 1:29). Эти слова можно прочесть на свитке, который он нередко держит в руке вместе со своим традиционным атрибутом — тростниковым крестом.

 

НЕЕВАНГЕЛЬСКИЕ ПЕРСОНАЖИ У РАСПЯТИЯ

Примерно с середины XV века начинают создаваться картины Распятия лишь с небольшим числом главных евангельских персонажей, как правило, это Дева Мария и Иоанн, а порой даже без них, но с более поздними христианскими святыми, причем их хронологической совместимости (или несовместимости) не придавалось значения. Они стоят, отстраненно созерца­ющие драму Христа, и во многом этот тип Распятия напоминает «Sacra conversazione» (Святое собеседование) (Андреа дель Кастаньо). Этих святых обычно можно узнать по их традиционным атрибутам. Художники тех мест, где особо почитался данный святой, или же мастера, создававшие образы для церквей или монастырей, поставленных в честь данного святого, являющегося их покровителем, стали помещать их изображения в этом сюжете. По этой причине на многих Распятиях (или, шире, в сценах Голгофы) можно увидеть Св. Франциска Ассизского, Доминика, Августина (часто с его матерью Мони­кой, сыгравшей большую роль в его обращении в христианство) и других святых, а также монахов орденов, учрежденных этими святыми (Жан де Бомец).

Жан де Бомец. Христос на кресте с молящимся монахом-картезианцем (ок.1390— 1396). Кливленд. Музей искусств.

 

Бомец

Встречающиеся в этом сюжете изображения донаторов свидетельствуют о том, что данная картина написана по обету и подарена церкви или монастырю в благодарность за избавление от болезни или эпидемии.

Замечательна в этом смысле монументальная фреска Гауденцио  Феррари. Художник, согласно наставлениям «Devotio moderna» (лат. – современного благочестия) атрибутирует евангельский сюжет сообразно  своему времени. Так, у подножия креста, справа, изображены два местных  жителя с радостно прыгающей собачкой и прелестные женщины с детьми на руках. Эти приятные бытовыфе сценки резко контрастируют с карикатурными физиономиями  солдат, разыгрывающих  в кости одежды Христа.

 

ПРИМЕРЫ И ИЛЛЮСТРАЦИИ:

Дуччо. Распятие. Оборотная сторона «Маэста». (1308 - 1311). Сиена. Музей собора.

Джотто. Распятие Христа (1304—1306). Падуя. Капелла Скровеньи.
Джотто

Жан де Бомец. Христос на кресте с молящимся монахом-картезианцем (ок.1390— 1396). Кливленд. Музей искусств.

Конрад фон Сест. Распятие Христа (1404 или 1414). Бад-Вильдунген. Приходская церковь.

Неизвестный мастер. Распятый Христос между Марией и Иоанном Евангелистом (с Иоанном Крестителем и Св. Варварой на боковых створках) (Пэхльский алтарь) (ок. 1400). Мюнхен. Баварский национальный музей.

Неизвестный чешский мастер. Распятый Христос между Марией и Иоанном Еванге­листом; Христос в терновом венце (1413). Брно. Библиотека Св. Иакова (миниатюра из Оломоуцкого служебника).

Робер Кампен. Злой разбойник на кресте (1430—1432). Франкфурт-на-Майне. Штеделевский институт.

Антонелло  да Мессина. Распятие. (Ок. 1475 - 1476). Антверпен. Музей изящных  искусств.

Ганс Мемлинг. Распятие Христа (1491). Будапешт. Музей изобразительных искусств.

Лукас Кранах Старший. Распятие. (1503). Мюнхен. Старая Пинакотека.

Лукас Кранах Старший

Корнелис Энгельбрехтсен. Голгофа (начало XVI века). Санкт-Петербург. Эрмитаж.

Гауденцио Феррари. Распятие Христа. (1515). Варалло Сезия (Верчелли). Церковь Санта Мария делла Грацие.

Неизвестный мастер Дунайской школы из мастерской Йорга Брея Старшего. Распятие Христа (после 1502). Эстергом. Христианский музей.

Петер Пауль Рубенс. Пронзание Христа копьем (ок. 1620). Антверпен. Королевский музей изящных искусств.

 Маттиас Грюневальд, Изенхеймский алтарь (1513—1515). Кольмар. Музей Унтерлинден.

Альбрехт Альтдорфер. Распятие Христа (после 1520). Будапешт. Музей изобразитель­ных искусств.

Антон Вёнзам. Распятие Христа (1500—1541). Будапешт. Музей изобразительных искусств.

Порденоне. Распятие Христа. (1520 – 1522). Кремона. Кафедральный собор.

Сальватор Дали. Распятие.  (1954). Нью-Йорк. Музей Метрополитен.

Сальватор Дали

Жорж Руо. Распятие. (1936). Частное собрание.  

Жорж Руо

© Александр МАЙКАПАР