Патрик Гордон. Дневник 1659–1667 (отрывки)

   На рыночной площади я и в самом деле повстречал моих старых товарищей и друзей Александера Лэнделса и Уолтера Эрта, с коими зашел в таверну, взял бокал вина и открыл им мои намерения. Те и сами лишились службы, ибо недавно были уволены шведами, пребывали в бедности и хотели наняться куда угодно. Они заявили, что у шведов службы не найти, да и та настолько скудна, а их пособие так ничтожно, что не стоит и стараться; они слыхали, что хотя у московитов жалованье невелико, но выплачивается исправно, а офицеры быстро достигают высоких чинов; многие из наших именитых соотечественников уже там находятся, а иные отбыли туда недавно; они и сами со многими другими из наших земляков и иноземцев подумывают туда отправиться, не ведая ничего лучшего в такие времена, когда большинством [держав] заключен всеобщий мир, а прочие вскоре ожидают того же. Итак, соображения о твердых (по крайней мере) средствах к жизни, повышении в чинах и хорошем обществе, а также мои прежние обещания и обязательства укрепили мою решимость ехать в Москву. Пообещав написать им из первого же гарнизона московитов, я расстался с ними.

   Мы рано поднялись и к вечеру прибыли в Кокенхаузен – город и замок, расположенный у реки Двины на скалистом возвышении. В нем стоял гарнизон московитов. Видя, что на улицах такая грязь, повсюду мерзость, люди столь угрюмы, а дома ветхи и пусты, я предчувствовал(…) великую перемену. Явившись из приветливого края, где города многолюдны, опрятны и чисты, а народ по преимуществу благовоспитан, учтив и любезен, я был весьма встревожен.

   Около полудня мы завидели Псков. Он являл собою изумительное зрелище, будучи окружен каменной стеной со множеством башен. Здесь много церквей и монастырей, одни с тремя, другие с пятью шпилями или башнями, на коих круглые купола по 6, 8 или 10 сажен в окружности, крытые жестью или дощечками, а сверху – крытые тем же огромные кресты, что составляет великолепный вид; один из куполов, самый большой, позолочен.

   В прежние времена сей город был вольным княжеством и претерпел много перемен, пока не был подчинен в 1509 году царем Иваном Васильевичем, который выслал большинство знатных жителей в Москву, а вместо них поселил московских колонистов. С тех пор [Псков] не раз восставал и столь же часто покорялся. Он выдержал несколько осад от шведов и поляков.

   Он имел право и чеканить монету. У шведов и любекцев есть свои торговые подворья за городом, на другом берегу реки Великой, которая в нескольких верстах ниже города впадает в озеро Пейпус, оттуда [вытекает] к Нарве и за нею изливается в море. Этот город отстоит от Риги и Великих Аук на 60 польских миль, а от Великого Новгорода – на 36.

   Здесь я убедился в низкой цене медных денег и, видя всеобщую дороговизну и необычайную угрюмость людей, почти обезумел от досады.

   К нам явился некий Уильям Хэй, недавно прибывший сюда из Шотландии, и составил нам компанию до Москвы.

   Проведя ночь в городе, что смердил от грязи и никак не соответствовал своему великолепному виду издали и нашим ожиданиям, мы позавтракали у мадам Хэйс, которая к тому же снабдила нас обильными припасами на дорогу. Мы пустились в путь по приятному лесистому краю, подробное описание коего я не счел достойным труда, да и не имел терпения, разочаровавшись в этих людях, примечать места их обитания. Приехав в большое село Сольница, мы отправили лошадей по суше и поплыли на лодках вниз по реке Шелонь в озеро Ильмень и далее в Новгород. Озеро Ильмень имеет 18 польских миль или 90 верст в длину и 12 миль или 60 верст в ширину, принимает в себя около 70 малых рек и испускает одну – Волхов, которая течет через Новгород и впадает в озеро Ладога в 180 верстах или 36 польских милях от города. Главные из рек, впадающих в это озеро, – Шелонь, Ловать, Мшага и прочие.

   Новгород прозван Великим, ибо прежде был одним из трех величайших торговых городов Европы и дал свое имя обширному и величайшему во всей России княжеству, где правил Рюрик, от коего ведут происхождение все русские государи и князья. Он отстоит от Москвы на 105 польских миль или 125 верст, от Пскова – на 36, а от Великих Лук и Нарвы – на 40 миль.

   В 1570 г. царь Иван Васильевич начал с новгородцами войну, которая длилась семь лет. Разбив их войска на реке Шелонь, он заставил их покориться и назначил им губернатора. Однако он считал, что не достиг над ними столь желанной полноты власти, и с помощью архиепископа Феофила получил доступ в город. Какие жестокости применил он к горожанам и самому архиепископу – тут я сошлюсь на тех, кто пространно писал об этом, а также об их идоле Перуне, от коего идет название Перунского монастыря.

   Нам предоставили большую лодку, и мы поднялись на 25 верст по реке Мете до Бронницы, где по приказу новгородского губернатора, боярина князя Ивана Борисовича Репнина, нам дали десять почтовых лошадей; их меняли на разных перегонах, так что своих лошадей я сберег. Мы пересекли реку Волгу в Твери, по коей именуется огромная земля с княжеским титулом. В прежние времена она имела своих князей – до недавних пор, когда вместе с другими была поглощена великим князем Московским. [Тверь] отстоит от Москвы на 36 миль.

   Сентября 2 ст. ст. Мы прибыли в Москву и наняли жилье в Слободе, или селении, где обитают иноземцы.

   Нас допустили к целованию руки Его Царского Величества в Коломенском – загородной усадьбе царей в 7 верстах от Москвы, ниже по реке того же названия. Царю было угодно поблагодарить меня за любезность, оказанную его подданным, кои были пленниками в Польше. Мне объявили о милости и благосклонности Его Величества, на кои я могу полагаться.

   Утром боярин Илья Данилович Милославский, тесть царя и начальник Иноземского приказа, велел мне явиться после полудня на загородное поле под названием Чертолье и привести других офицеров, кои прибыли со мною. Добравшись до поля, мы обнаружили, что боярин нас опередил. Он велел нам разобрать пики и мушкеты (бывшие наготове) и показать, как мы умеем владеть оружием. Я с удивлением сказал ему, что если бы знал об этом заранее, то прихватил бы одного из моих слуг – тот, возможно, обращается с оружием получше меня – и добавил, что владение оружием – последнее дело для офицера, а самое существенное состоит в руководстве. Прервав меня, он заявил, что даже лучшие из полковников по прибытии в эту страну должны так поступать. Я ответил: «Раз уж таков обычай, я готов» – и, управившись с пикой и мушкетом во всех позитурах к его полному удовольствию, вернулся домой.

   В понедельник было приказано записать меня майором (…) и [выдать] (…) вознаграждение за прибытие в страну, или за прием. Мне полагалось 25 рублей деньгами и столько же соболями, 4 локтя сукна и 8 локтей Дамаска, а остальным - соответственно.

   Однако канцлер оказался весьма бесчестным малым и день за днем отделывался от нас в ожидании взятки, каковая здесь не только обычна, но и считается обязательной. Ничего о том не ведая, я дважды или трижды выражал ему возмущение, не получил вразумительного ответа и подал жалобу боярину, который с легким укором дал ему новый наказ. Сие рассердило дьяка еще более, и он по-прежнему нами пренебрегал. Но когда и после повторного ходатайства и приказа мы не добились удовлетворения, я в третий раз отправился к боярину и весьма откровенно заявил, что не знаю, кто же обладает высшей властью, он или дьяк, ибо тот не повинуется стольким приказаниям. При этом разгневанный боярин велел остановить свою карету (он собирался выезжать из города в свое поместье), вызвал дьяка, схватил его за бороду и встряхнул раза три-четыре со словами, что, если я пожалуюсь снова, он велит бить его кнутом.

   После отъезда боярина дьяк явился ко мне и начал браниться, а я без всякого почтения (коего у них и так в избытке) отплатил ему той же монетой. Я заявил, что мне безразлично, дадут мне что-нибудь или нет, лишь бы позволили уехать отсюда обратно. С таким намерением я вернулся в Слободу и стал основательно размышлять, как выбраться из этой страны, столь далекой от моих ожиданий и несогласной с моим нравом. Ведь я послужил стране и народу, где иностранцы имеют великий почет, пользуются такою же славой и даже большим доверием, чем сами туземцы, и где для всех достойных людей открыт свободный путь ко всем воинским и гражданским почестям; где в краткий срок, посредством бережливости и усердия, можно приобрести положение; где в супружестве нет стеснения или различия между туземцами и иностранцами; где многие достигают больших состояний, чинов и других почетных и прибыльных преимуществ; где, сверх того, достойным и заслуженным лицам обычно даруется индигенат (…); где унылое выражение лица или покорное поведение означают трусость и малодушие, а уверенное, величавое, но неподдельное обличье – добродетельное благородство; где надменность людей сопровождается и умеряется учтивостью и приязнью, так что при встрече с подобными натурами [эти качества] состязаются в превосходстве.

   Здесь же, напротив, я убедился, что на иноземцев смотрят как на сборище наемников и в лучшем случае (как говорят о женщинах)(…); что не стоит ожидать никаких почестей или повышений в чине, кроме военных, да и то в ограниченной мере, а в достижении оных более пригодны добрые посредники и посредницы, либо деньги и взятки, нежели личные заслуги и достоинства; что низкая душа под нарядной одеждой или кукушка в пестром оперении здесь так же обыкновенны, как притворная или раскрашенная личина; что с туземцами нет супружества; что вельможи взирают на иностранцев едва ли как на христиан, а плебеи – как на сущих язычников; (…) что люди угрюмы, алчны, скаредны, вероломны, лживы, высокомерны и деспотичны – когда имеют власть, под властью же – смиренны и даже раболепны, неряшливы и подлы, однако при этом кичливы и мнят себя выше всех прочих народов.

   Но всего хуже скудная плата в низкой медной монете, ходившей по четыре за одну серебром, так что я предвидел невозможность существования, не говоря уж об обогащении, в чем меня уверяли перед отъездом из Польши. Оных и многих других причин было предостаточно, чтобы я надумал вырваться отсюда. Единственная трудность – как сего достичь? – сильно меня тревожила, ибо каждый, у кого я просил совета, ссылался на невозможность этого. Однако я решил попытаться и не брать от них никаких денег, хотя и получил кое-что во Пскове и Новгороде на дорожные расходы.

   Узнав, что боярин будет отсутствовать в городе неделю, я решил не ходить в приказ до его возвращения, а затем подать петицию, или ходатайство, об увольнении и привести доводы о том, что посол Замята Федорович Леонтьев, с коим я заключил договор в Польше, обещал мне жалованье серебром или другой равноценной монетой; ныне же оказалось совсем иначе, а также обнаружилось, что состояние моего здоровья несовместно со здешним климатом.

   Однако дьяк проведал о моих намерениях и, страшась боярского гнева, уговорился с моим полковником выманить меня в город.

   Как-то утром я явился выразить почтение к полковнику, и он попросил меня сопроводить его в город. После кое-каких уверток я это сделал. Пока я прогуливался по площади, подошел стряпчий с двумя стражниками и пригласил меня зайти в приказ. На мой отказ он заявил, что ему велено применить силу, если не пойду добром. Когда я вошел, главный стряпчий Тихон Федорович Мотякин принял меня очень вежливо, предложил садиться и после весьма любезной речи преподнес грамоты в разные ведомства на деньги, соболей, Дамаск и сукно для меня и моих спутников. Я отказался наотрез и заявил, что подожду приезда боярина, коего надеюсь переубедить и добиться отпуска из страны. Сей стряпчий, будучи человеком учтивым (здесь это редкость), принялся вежливо меня увещать, предъявил множество доводов, дабы отвратить меня от такого решения, и послал за моим полковником (коего долго искать не пришлось). Они вдвоем отвели меня в сторону и, среди прочего, говорили, что стремиться к отъезду для меня будет пагубно, ибо русские вообразят, будто я – католик, прибывший из страны, с которой они воюют, – явился к ним лишь как лазутчик, чтобы сразу же уехать; если я упомяну о чем-либо подобном, меня не только не отпустят, но и сошлют в Сибирь в дальнее место и никогда больше не станут доверять. Сие и впрямь меня поразило, учитывая подлую и подозрительную натуру этих людей, так что с великой неохотой я согласился взять грамоты за наше прибытие в страну.

   Мне дали приказ принять от одного русского 700 человек, назначенных в наш полк. То были беглые солдаты из нескольких полков, доставленные из разных мест. Приняв оных, я выступил через Иноземскую слободу в Красное Село, где нам дали квартиры, и обучал этих солдат дважды в день при ясной погоде.

   Я получил 25 рублей деньгами за приезд, на другой день – соболей, а два дня спустя – Дамаск и сукно.

   Я получил средства за месяц в проклятой медной монете; также и те, кто прибыл со мною.

   В Москву приехали около 30 офицеров, преимущественно те, с коими я сговорился в Риге. Большинство из них – наши земляки: Уолтер Эрт, Уильям Гилд, Джордж Кит, Эндрю Бернет, Эндрю Кол-дервуд, Роберт Стюарт и другие, коих записали в наш полк.

   Октябрь. Я перешел, согласно приказу, в большой наружный город и слободу Загродники и занял квартиры.

   Вначале у офицеров и солдат случились раздоры с богатыми горожанами, кои не желали пускать их в свои дома. Среди прочих один купец, у коего заняли для меня квартиру, пока мои слуги убирали внутреннюю комнату, сломал во внешней печь, служившую для отопления обеих, так что я был вынужден сменить жилье. Но дабы научить его лучшим манерам, я отправил к нему на постой профоса с 20 арестантами и капральством солдат, которые при моем потворстве мучительно донимали его целую неделю. Сие обошлось ему почти в сотню талеров, прежде чем он смог добыть из нужного приказа распоряжение об их выводе; к тому же над ним вволю посмеялись за его неучтивость и упрямство.

   Декабрь. Согласно приказу я перебрался на квартиры за речку Яузу, в Таганную и Гончарную слободу внутри земляного вала. Здесь я занял квартиру в доме богатого купца, который использовал все средства к моему удалению и предъявил с этой целью две грамоты из Дворцового приказа. Но не желая покидать столь удобное место, я не подчинился оным, ссылаясь на то, что не стану переезжать без распоряжения из Иноземского приказа, и оставил грамоты при себе.

   Декабря 19. Мой хозяин продолжал свои ходатайства, дабы избавиться от меня. Из Дворцового приказа явился отлично снаряженный стряпчий в сопровождении 20 людей, называемых трубниками, – у нас они именуются «птицеловами». В руке он держал предписание о моем переводе на другую квартиру. Я сидел за обедом, когда его ввели в комнату, и он весьма невежливо велел мне убираться. На просьбу показать грамоту он заявил, что не желает доверять мне оную, ибо я придержал или порвал две прежние. Я ответил, что не стану выезжать без предъявления грамоты, а он приказал нескольким «птицеловам», кои вошли вместе с ним, вытащить мои сундуки, сам же схватил одно из полковых знамен, висевших на стене, чтобы вынести оное. И без того возмущенный его неучтивостью, я пришел в такую ярость, что, вскочив, с помощью двух офицеров (они обедали со мною) и прислуги выгнал его и его грубых пособников из комнаты и спустил с лестницы. Они объединились с теми, кто ждал внизу, и попробовали вновь подняться силой, однако мы, стоя на верху лестницы, легко их отразили; у них не было оружия, кроме посохов или палок, а у нас – древки от знамен, кои мы прихватили при их изгнании.

   На шум сбежались несколько солдат и, видя сие, обошлись без пароля или приказа к атаке. С кулаками и бывшими под рукой дубинами и палками они тут же накинулись на нелюбезных гостей, так что те охотно пустились наутек вдоль по улице. Солдаты преследовали их до моста через Яузу, крепко поколотили и отобрали у них шапки, а у стряпчего – его [шапку] с жемчугами и жемчужное ожерелье общей ценою, как тот позже жаловался, в 60 рублей.

   Это навлекло бы на меня большую беду, если бы тогда же не было великой распри между Федором Михайловичем Ртищевым, начальником Дворцового приказа, и нашим боярином. Посему, после кое-каких формальных допросов, дело замяли. Однако по настоянию офицеров, лучше меня знавших обычаи страны, я перебрался на другую квартиру.

   Боярин Илья Данилович Милославский собрал 600 солдат из нашего полка, определил их в новый стрелецкий полк и передал голове Никифору Иван[овичу] Колобову. Солдаты при этом весьма горевали. В то же время мне было приказано обучить сего голову, или полковника, пехотной дисциплине, ибо он никогда прежде не служил в пехоте и не знал ничего, что относится к командованию полком.

   За два прошедших года в страну прибыло множество иноземных офицеров, иные с женами и детьми, но большинство без. Среди них многие, если не большая часть, – люди дурные и низкие, никогда не служившие в почетном звании. Они нанялись офицерами за пределами страны и обрели здесь твердое, хотя и небольшое жалованье. Однако всегда надеясь на лучшее, одни – дабы обосноваться, другие – в расчете на благополучие и избавление от нужды.

Вопросы к источнику:

  1. Какие причины побудили шотландца Патрика Гордона приехать в Россию? Можно ли определить его профессию?
  2. Каковы были первые впечатления П. Гордона от России? Можно ли определить приблизительно год его приезда?
  3. Как вы думаете, почему П. Гордон уделяет так много внимания истории тех мест, мимо которых он проезжал по пути в Москву?
  4. О какой слободе упоминает П. Гордон? Что вы о ней знаете?
  5. Расскажите о приеме П. Гордона на русскую службу. Какие требования к нему предъявлялись?
  6. С какими трудностями пришлось столкнуться П. Гордону в России? Каково было его впечатление от нового места службы? Чем вы можете объяснить такую позицию автора? Насколько она справедлива?
  7. Кого принимали на русскую службу? Какая оплата им полагалась?
  8. Какие выводы можно сделать из приведенного отрывка? Чем можно объяснить такое поведение купца?
  9. В чем заключалась служба П. Гордона?
  10. Почему в Россию приезжало так много иностранцев? Почему автор о большинстве из них такого мнения? Можно ли доверять этому свидетельству?