Учебный словарь

Н и НН в прилагательных, образованных от существительных



Прилагательные, образованные от существительных с основой на

А оказалось, что кипрей* – очень тёплый цветок. Когда ударит осенний мороз и иней посеребрит траву, то около кипрея инея нету.
(К.Г. Паустовский «Заботливый цветок»)

Осенние пышные сады молча ждут ночи, зная, что звёзды обязательно будут падать на землю и сады  поймают эти звёзды, как в гамак, в гущу своей листвы и опустят на землю так осторожно, что никто в городе даже не проснется и не узнает об этом.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Маша представляла себе, какой был бы переполох, если бы человек не сдержал чугунных лошадей: они сорвались бы с крыши на площадь и промчались с громом и звоном мимо милиционеров.
(К.Г. Паустовский «Растрёпанный воробей»)

Вышел Остап и замер: у самых дверей кузни пляшет чёрный конь, а на нем женщина небесной красоты, в длинном бархатном платье, с хлыстом, с вуалькой.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Поездки в Черкассы и Городище были в моём детстве праздниками, а будни начинались в Киеве, на Святославской улице, где в сумрачной и неуютной квартире проходили длинные зимы.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

На следующий день я приехал в Белую Церковь и остановился у старинного приятеля отца, начальника почтовой конторы Феоктистова.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Когда он окончил, мы вдруг услышали шум дождя. Он лился где-то рядом обильно и свежо. Все испуганно замолчали, потом бросились в коридор и в ванную комнату.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Площадь была пуста. Цепи конных городовых* оттеснили толпы, стоявшие около театра, в боковые улицы и продолжали теснить все дальше.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

 Ý 

Когда мы проходили мимо Оперного театра, я услышал топот копыт. Я влез на тумбу и увидел цепь конных городовых*.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Только ветер уныло гудел над черной, присыпанной снегом равниной. И железное слово «невермор» тяжело падало в пустоту этой ночи, как бой башенных часов.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Пыль дымилась над Сенным базаром. Над скучной Львовской улицей плыли одинаковые круглые облака.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

По вечерам я зажигал кухонную лампочку. Она освещала только стол и портрет Гюго.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Дождевые капли бежали по оконному стеклу. Из-за них ничего не было видно. Я опустил окно и высунулся.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Всю дорогу до Киева дождь хлестал по вагонным окнам.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Над головой у меня висели круглые стенные часы. Каждый раз, когда они били два часа ночи, я просыпался.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Вечером Лиза понесла в дворницкую к Игнатию пшенную кашу, чтобы накормить семью портного Менделя.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Все начали опускаться на колени. Мы тоже сняли фуражки и пели похоронный марш, хотя и не знали всех слов.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Единственное, что мы любили, – это великопостные каникулы. Нас распускали на неделю, чтобы мы могли говеть – исповедоваться и причащаться. Мы выбирали для говенья окраинные церкви – священники этих церквей не очень следили за тем, чтобы говеющий гимназист посещал все великопостные службы.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Мы услышали в непролазной чаще деревьев журчание воды, свист птиц и шелест листвы, взволнованной полуденным ветром.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Я часто воображал себе моря, туманные и золотые от вечернего штиля, далекие плаванья, когда весь мир сменяется, как быстрый калейдоскоп, за стеклами иллюминатора.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Дядя Юзя не находил себе места в жизни, пока взоры его не обратились на туманный Дальний Восток, на Маньчжурию и Уссурийский край.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Приходил военный оркестр. Зажигались разноцветные лампочки. Гимназистки в шубках катались по кругу, раскачиваясь и пряча руки в маленькие муфты.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

На военной службе дяде Юзе не везло самым роковым образом.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Через сутки Митька издох, я похоронил его в яру в картонной коробке от ботинок. Шарманщик напился и исчез. Я рассказал маме о смерти попугая. Губы у меня дрожали, но я сдерживался.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Потом мы настолько осмелели, что начали спускаться в овраги, откуда тянуло дрянным желтым дымком. Дымок этот шёл от землянок и лачуг.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Перед смертью этот огромный и неистовый человек плакал при малейшем напоминании о России. А в последнем, как будто шутливом, письме он просил прислать ему в конверте самый драгоценный для него подарок – засушенный лист киевского каштана.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

В то время Средняя Азия ещё не была связана с Россией железной дорогой, все товары перегружались в Уральске на верблюдов и шли дальше караванным путем.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Портрет был неотделим от сияющей весенней красоты тети Нади, от солнца, что лилось в старый парк золотыми водопадами, от ветра, сквозившего по комнатам, и зеленоватого отблеска листьев.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

 Ý 


Прилагательные с суффиксом -енн-

Но вскоре заметили, что сосенки в тех местах, где уничтожен кипрей*, совсем не могут бороться с холодом и от первых же утренних морозов, какие бывают в начале осени, начисто погибают.
(К.Г. Паустовский «Заботливый цветок»)

Я вскакивал, подбегал босиком  к  окну и видел процессию: с того берега по гребле, постукивая суковатыми  посохами, медленно надвигались на усадьбу старики в больших соломенных шляпах  – брылях.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Солнечные пятна бегали от ветра по комнатам, перебирали всякие вещи  – вазы, медные  колёсики на ножках рояля, золотые рамы, брошенную на столик соломенную шляпку тети Нади и синие стволы ружья: его бородатый положил на подоконник.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Дед мой  – отец моей матери  – был человек небогатый. У него не хватило бы средств дать образование многочисленным детям  – пятерым девочкам и трём сыновьям, если бы он не отдал всех сыновей в Киевский кадетский корпус.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Была ещё вторая сходка. На ней мы условились, кто из нас должен помочь писать сочинения некоторым гимназисткам Мариинской женской гимназии. Не знаю почему, но письменный экзамен по русской словесности они держали вместе с нами.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Отец любил снимать, но снятые катушки с пленкой валялись потом месяцами в ящике отцовского письменного стола.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Ночная бабочка билась в стекло. Ей хотелось улететь из лекарственной комнатной духоты.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Володя был глуховат. В рыжей его бороде торчало сено,  – он ночевал на сеновале. Он презирал всякие жизненные удобства.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Трегубова боялись не только гимназисты, но и учителя. Он был монархистом, членом Государственного совета и гонителем свободомыслия.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

В старших классах существовали и другие наказания: временное исключение из гимназии, исключение с правом дальнейшего обучения, и самое страшное  – исключение с «волчьим билетом», без права поступить потом в какую бы тo ни было среднюю школу.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Последним садом на днепровском берегу была Владимирская горка. Там стоял памятник князю Владимиру с большим бронзовым крестом в руке. В крест ввинтили электрические лампочки. По вечерам их зажигали, и огненный крест висел высоко в небе над киевскими кручами.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Гораздо позже мы узнали, что дядя Юзя пробрался к сапёрам, увидел убитых детей, пришёл в ярость, вместе с руководителем восстания поручиком Жадановским собрал часть сапёров и открыл с ними такой огонь по правительственным войскам, что те были вынуждены отойти.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

 Ý 


Прилагательные с суффиксом -онн-

На следующий день в  гимназии был традиционный выпускной бал. На  него пригласили  гимназисток, державших вместе с нами экзамен по русской словесности.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Но раз в год, осенью, происходил традиционная драка между первыми и вторыми отделениями  во всех классах.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Мы забываем о революции пятого года, о студенческих сходках, куда мы, гимназисты, ухитрялись пробираться, о спорах взрослых, о том, что Киев всегда был городом с большим революционным накалом.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

На станции Лиза повела меня в буфет купить мороженого, а тетя Надя и художник остались на скамейке в станционном палисаднике.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

 Ý 


Прилагательные с суффиксом -ин-

Иные воробьи подались в деревню, поближе к лошадям, а иные  –  в приморские города, где грузят на пароходы зерно, и потому там воробьиная жизнь сытая и весёлая.
(К.Г. Паустовский «Растрёпанный воробей»)

У очагов сидели простоволосые женщины в отрепьях. Они обзывали нас «барчуками» или просили «на монопольку*». Только одна из них  – седая косматая старуха с львиным лицом  – улыбалась нам единственным зубом.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Я осторожно осмотрел своих спутниц. Одна из них, чёрная, сухая француженка, быстро закивала мне, улыбнулась, показав лошадиные зубы, и протянула коробку с мармеладом.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Тогда Тане не разрешалось подходить к столу, чтобы какой-нибудь «мушиный» крючок не впился ей в палец.
(К.Г. Паустовский «Квакша»)

Тогда лягушка рассказала ласточке, что девочка Таня спасла её, лягушку, от смерти и она, лягушка, все думала, что бы такое хорошее сделать для Тани. И вот наконец придумала, но без ласточкиной помощи ничего не получится.
(К.Г. Паустовский «Квакша»)

Да и не наше это, ласточкино, дело.
(К.Г. Паустовский «Квакша»)

Почти всегда оно представляется невеждам в виде выпученных в непонятном восхищении, устремленных в небо глаз поэта или закушенного зубами гусиного пера.
(К.Г. Паустовский «Золотая роза»)

Как у многих людей с живым воображением, у него была страсть собирать во время поездок всякие пустяки. Но у этих пустяков было одно свойство – они воскрешали прошлое, возобновляли то состояние, какое было у него, Андерсена, именно в ту минуту, когда он подбирал какой-нибудь осколок мозаики, лист вяза или маленькую ослиную подкову.
(К.Г. Паустовский «Золотая роза»)

 Ý 


Прилагательные с суффиксом -ан-/-ян-

Иные птицы подхватывали на лету отдельные струйки дождя и неслись с ними вперёд, будто волочили за собой прозрачные водяные нитки.
(К.Г. Паустовский «Квакша»)

Мимо мусорных  ящиков и дровяных сараев, нагибаясь, чтобы не задеть головой за протянутые бельевые веревки, мы выбрались на Бульварно-Кудрявскую.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Старик в студенческой тужурке подал мне бокал шампанского. Оно было совершенно ледяное.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Я, давясь, съел бутерброды с ветчиной и холодную рисовую кашу с изюмом, но оказалось, что я совершенно напрасно торопился – упрямый медный чайник никак не хотел закипать на костре. Должно быть, потому, что вода из речушки была совершенно ледяная.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Парк спускался к реке Ревне. За ней поднимались по взгорью дремучие леса. Туда вела единственная песчаная дорога.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Потом Олендский нюхал табак, быстро успокаивался и начинал рассказывать любимую свою историю, как он служил в Варшаве панихиду над сердцем Шопена, запаянным в серебряную урну.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

 Ý 


Исключения

В холщовой торбе у них за спиной были спрятаны хлеб, лук, соль в чистой тряпочке, а на груди висела лира. Она напоминала скрипку, но к ней были приделаны рукоятка и деревянный стержень с колесиком.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Филька тащил буханку свежего хлеба, а совсем маленький мальчик Николка держал деревянную солонку с крупной жёлтой солью.
(К.Г. Паустовский «Горячий хлеб»)

Была осень 1910 года – промозглая, тусклая, с обледенелыми ветками, оловянным небом и шелестом не успевшей облететь, но уже подмерзшей листвы.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Мама купила у Бурмистрова пожилого зелёного попугая с оловянным кольцом на ноге.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Мама вынула стеклянный букет и тихо сказала ему несколько слов. Это было удивительно, потому что раньше мама никогда не разговаривала с вещами.
(К.Г. Паустовский «Растрёпанный воробей»)

Ворона влезла в комнату, прыгнула на мамин стол, посмотрелась в зеркало, взъерошилась, увидев там такую же злую ворону, потом каркнула, воровато схватила стеклянный букет и вылетела за окно.
(К.Г. Паустовский «Растрёпанный воробей»)

Иногда в лицо зрителям летели, как пули, стеклянные бусы от разорванного стремительным вращением мониста.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

 Ý 


Тексты-миниатюры, содержащие прилагательные с суффиксами

Мама положила стеклянный букетик к себе на стол и сказала, чтобы Маша не смела дотрагиваться до него даже мизинцем, потому что он очень хрупкий. В этот вечер букет лежал за спиной у Маши на столе и поблескивал. Было так тихо, что казалось, всё спит кругом: весь дом, и сад за окнами, и каменный лев, что сидел внизу у ворот и всё сильнее белел от снега.
(К.Г. Паустовский «Растрёпанный воробей»)

В прежние времена – их иногда вспоминал Пашкин дед, старый воробей по прозвищу Чичкин, – воробьиное племя все дни толкалось около извозчичьих стоянок, где овёс высыпался из лошадиных торб на мостовую.
(К.Г. Паустовский «Растрёпанный воробей»)

Театр был огромный, с каменными колоннами. На крыше его взвивались на дыбы чугунные лошади.
(К.Г. Паустовский «Растрёпанный воробей»)

День казался очень длинным, в голове чуть позванивало, а требование бабушки поменьше болтать настраивало нас на торжественный лад.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Потом появлялась бабушка – торжественная и красивая, вся в чёрном шелку, с искусственным цветком гелиотропа, приколотым к корсажу. Её седые гладкие волосы были видны из-под кружевной наколки. Платье её шуршало, и двигалась она легко, – бабушка молодела в эту ночь.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

В стены этого серого дома, похожего на замок, были вмурованы скульптурные изображения носорогов, жирафов, львов, крокодилов, антилоп и прочих зверей, населявших Африку. Бетонные слоновые хоботы свисали над тротуарами и заменяли водосточные трубы. Из пасти носорогов капала вода. Серые каменные удавы поднимали головы из тёмных ниш.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Кухня в Киевском корпусе помещалась в подвале. К одному из праздников в кухне напекли много сдобных будочек. Они остывали на длинном кухонном столе. Дядя Юзя достал шест, привязал к нему гвоздь, натаскал с помощью этого приспособления через открытое окно кухни несколько десятков румяных булочек и устроил пышный пир в своем классе.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Маслянистые глыбы белой и шоколадной халвы хрустели под ножами продавцов. Прозрачный розовый и лимонный рахат-лукум заклеивал рот. На огромных глиняных блюдах были навалены пирамиды засахаренных груш, слив и вишен – изделия знаменитого киевского кондитера Балабухи.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

За приплату карусель вертели так быстро, что всё превращалось в пёструю смесь оскаленных лошадиных морд из папье-маше, галстуков, сапог, вздувшихся юбок, разноцветных подвязок, кружев, платков. Иногда в лицо зрителям летели, как пули, стеклянные бусы от разорванного стремительным вращением мониста.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Над открытыми настежь окнами кондитерской и кофеен натягивали полосатые тенты от солнца. Сирень, обрызганная водой, стояла на ресторанных столиках. Молодые киевлянки искали в гроздьях сирени цветы из пяти лепестков. Их лица под соломенными летними шляпками приобретали желтоватый матовый цвет.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Это был тот самый веселый юнкер*, дядя Коля, что приезжал к бабушке в Черкассы из Петербурга и любил танцевать вальс с тетей Надей. Сейчас он уже сделался военным инженером, женился и служил в городе Брянске Орловской губернии, на старинном артиллерийском лафетном заводе. Завод этот назывался арсеналом.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Меня устроили в дамское купе. На этом настояла мама. Я осторожно осмотрел своих спутниц. Одна из них, черная, сухая француженка, быстро закивала мне, улыбнулась, показав лошадиные зубы, и протянула коробку с мармеладом. Я не знал, что делать, но поблагодарил и взял мармелад, испачкав руки.
– Клади его скорей в рот! – сказала вторая спутница – гимназистка лет шестнадцати, в коричневом форменном платье, с раскосыми веселыми глазами. – Жуй, не задумывайся!

(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Я не завидовал, как другие мальчики, тому, что киевские кадеты носили белые погоны с желтыми вензелями и становились во фронт перед генералами. Не завидовал я и гимназистам, хотя их шинели из серого офицерского сукна с серебряными пуговицами считались очень красивыми. С детства я был равнодушен ко всякой форменной одежде, кроме морской.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Когда я успокоился и перестал плакать, мы вошли с мамой в здание гимназии. Широкая чугунная лестница, стертая каблуками до свинцового блеска, вела вверх, где был слышен грозный гул, похожий на жужжание пчелиного роя.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Первые дни в гимназии я говорил шепотом и боялся поднять голову. Всё подавляло меня: бородатые преподаватели в синих сюртуках, старинные своды, эхо в бесконечных коридорах и, наконец, директор Бессмертный – пожилой красавец с золотой бородкой, в новеньком форменном фраке.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Мы видели бездонные овраги, заросшие до краев ежевикой и хмелем. В глубине оврагов бормотала вода, но до нее нельзя было добраться. Мы открыли в лесах неизвестную речку с такой прозрачной водой, что она казалась стеклянной.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

На следующий день я отпечатал все снимки и отнёс отцу. Уже смеркалось. В кабинете горела лампа. Она освещала на письменном столе знакомые вещи: стальную модель паровоза, статуэтку Пушкина с курчавыми баками и груды сатирических революционных журналов – их много выходило в то время.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Я пришёл к трём платанам не к шести, а к пяти часам. Это было пустынное место. В каменистом овраге около русла высохшего ручья росли три платана. Все поблекло вокруг. Только кое-где доцветали тюльпаны. Должно быть, на этом месте был когда-то сад. Деревянный мостик был переброшен через ручей. Под одним из платанов стояла ветхая скамья на заржавленных чугунных лапах.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

В лавке у Караваева были собраны товары со всей страны: табаки из Феодосии, грузинские вина, астраханская икра, вологодские кружева, стеклянная мальцевская посуда, сарептская горчица и сарпинка* из Иваново-Вознесенска. В лавке пахло селёдочным рассолом, мылом, но всё заглушал чудесный запах свежих рогож, сваленных в задней комнате.
Вечером Караваев закрывал амбар на железный засов, и мы пили с ним крепкий чай. Чайник подпрыгивал на чугунной печурке. Караваев колол японским плоским штыком сахар. От сахара летели синие искры. Я доставал из деревянного ларя медовые пряники-жамки.

(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

То была музыка счастья. Я писал о нём. Где оно? Всюду! В том, как шумит лес. В листьях дуба, в запахе винных бочек. В голосах женщин и птиц. Везде и всюду. Я мечтал быть бродячим певцом, а не таскать этот форменный сюртук. Я завидовал цыганам. Я пел бы на деревенских свадьбах и в доме лесника.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

 Ý 

Мы забываем о знаменитой библиотеке Идзиковского на Крещатике, о симфонических концертах, о киевских садах, о сияющей и хрустящей от листвы киевской осени, о том, что торжественная и благородная латынь сопутствовала нам на всем протяжении гимназических лет. Забываем о Днепре, мягких туманных зимах, богатой и ласковой Украине, окружавшей город кольцом своих гречишных цолей, соломенных крыш и пасек.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

В комнате было холодно. Я зажёг лампу, растопил чугунную печурку, взял со стола книгу, лег на клеенчатый диван, укрылся шинелью и открыл книгу. Это были стихи.

Снова нахлынула туманная волна. «Медлительной чредой нисходит день осенний», – читал я.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Потом мы услышали похоронный звон, долетавший из Погонного. Линейка* въехала в пустынное село с низкими хатами, крытыми гнилой соломой. Куры, вскрикивая, вылетали из-под лошадиных копыт.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Около деревянной церкви толпился народ. Через открытые двери были видны язычки свечей. Огни освещали гирлянды из бумажных роз, висевшие около икон.

Мы вошли в церковь. Толпа молча раздалась, чтобы дать нам дорогу.

В узком сосновом гробу лежал мальчик с льняными, тщательно расчесанными волосами. В сложенных на  груди бескровных руках он держал высокую и тонкую свечу.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Лучший декламатор в гимназии Недельский читал царю приветственные стихи собственного сочинения. Он старательно выкрикивал их деревянным голосом. Он обращался к царю на «ты».

…Николай прослушал концерт с каменным лицом и уехал из гимназии. Он был недоволен.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

Мы не придали особой важности словам хозяина, но все же вышли через задний ход в зловонный темный двор. Мимо мусорных ящиков и дровяных сараев, нагибаясь, чтобы не задеть головой за протянутые бельевые веревки, мы выбрались на Бульварно-Кудрявскую. Никто за нами не шел.
(К.Г. Паустовский «Книга о жизни. Далёкие годы»)

 Ý