А. П. Бородин (1833–1887)

Симфония № 2 си минор «Богатырская» (1869 - 1876)

 

Симфонические произведения составляют вместе с оперой «Князь Игорь» основную и важнейшую часть композиторского наследия Бородина. Он основоположник новой традиции в этой области и – наряду с Чайковским – один из создателей русской классической симфонии.

Основные отличительные черты творчества Бородина – это обращение к большим патриотическим темам, воскрешение героических страниц народной истории, утверждение высоких идеалов любви к Родине, стойкости, благородства, нравственного величия, чистоты и цельности чувств. Это и народность музыкального стиля, его глубинная связь с лучшими национальными традициями, его новаторство, подсказанное новизной содержания. Конфликт двух начал редко встречается у Бородина. Классицизм показывал подчинение личного общему в результате их борьбы. Романтики считали их конфликт неразрешимым. Бородин же дает мирное слияние одного и другого. В медленной части Второй симфонии воскрешен самый дух русской древности, но только не через изображение, а через раздумье о ней.

К эпосу и истории своей страны обращались наряду с Бородиным едва ли не все русские композиторы 19 века.

Главной, основной, коренной чертой русского народа выступает у Бородина богатырство, то есть духовная и физическая мощь и великанский размах, тогда как у Мусоргского – это неизбывная сила скорбного терпения и страстного протеста, а у Римского-Корсакова – поэтическая красота души и богатство художественной фантазии народа. Поэтому Бородин вошел в русскую музыку певцом народного эпоса – «новым Баяном».

В истории Бородин, в отличие от Мусоргского интересовался не «смутными временами», а такими событиями, в которых народ как целое противостоял внешнему врагу, проявляя богатырскую мощь и патриотизм, свободолюбие и стойкость, широту характера и спокойное величие духа. У многих русских писателей и мыслителей встречается образ русского народа как спящего или пробуждающегося богатыря. Этот образ уходит своими корнями и в далекие мифы  древних славян. (Вспомним сказочных богатырей Добрыню, Горыню и Усыню).

Образы витязей Бородина всегда добрые, справедливые, бьются «за волю вольную». Их физическая сила всегда одухотворена этической красотой и возвышенностью. Его музыкальные образы обладают огромным обобщающим смыслом, он воскрешает такое очень давнее прошлое, которое сохранилось неизменным на протяжении многих столетий. Так родились темы Анданте Первой симфонии, главная и побочная темы Второй и «Песнь Баяна», главная тема Третей симфонии, «Песня темного леса», народные хоры «Князя Игоря», плач Ярославны и многое другое. В них Бородин обобщил не только характеры, но и ситуации, типичные для многовековой истории русского народа. Поэтому и в наше время идея, да и сама музыка Второй симфонии остается современной. Не перевелись богатыри на Руси, и не важно, что они теперь не носят железные шлемы.

Если Первая симфония сочинялась Бородиным под непосредственным руководством Балакирева, то Второй симфонии рука Балакирева совсем не коснулась. Зато ее коснулась «рука Стасова» в смысле толкования ее программности. В партитуре никаких авторских указаний не значится. Но сохранились свидетельства современников, близких друзей Бородина Стасова и Кюи. «Сам Бородин мне рассказывал не раз, - читаем мы у Стасова в «письмах родным» (т. 1, ч. 2, стр. 343), -  что в адажио (Andante) он желал нарисовать фигуру «баяна», в первой части – собрание русских богатырей, в финале – сцену богатырского пира, при звуке гусель, при ликовании великой народной толпы».

По отзывам Ц.Кюи (Избранные статьи, стр. 336) «Во Второй симфонии Бородина преобладает сила жесткая, одно слово, несокрушимая, стихийная. Симфония проникнута народностью, но народностью отдаленных времен; в симфонии чувствуется Русь первобытная, языческая. Это такая же бытовая картинна, как интродукция «Руслана», как многое в «Снегурочке» и особенно сцена гусляров… Первая часть точно бытовая картина какого-нибудь торжественного обряда; последняя – яркий, пестрый, разнообразный, искрящийся весельем праздник. Характер второй части (скерцо) и третьей (Andante)  значительно меняется… Но и в этих двух частях бытовая сила не в полнее отсутствует».

Не доверять этим свидетельствам нет основания. Но, с другой стороны, нельзя забывать, что объяснение замысла симфонии было обнародовано уже после смерти Бородина, не имеет подтверждения в рукописях композитора и, следовательно, не может считаться документом – подлинной авторской программной симфонии. Музыковед и критик Б. Асафьев справедливо указал, что бытовая трактовка Стасовым программы Второй симфонии Бородина сужает авторскую идею: «Если подойти к нему с бытовых позиций, как делали не раз, то не только можно, но и естественно увидеть в музыке и пиршество, и певца на пиру, и костюмы, и позы пирующих, словом, весь княжеский быт древнего Киева или Тмутаракани. Бородин пишет так сочно и ярко-изобразительно, что при его звукописи можно восстанавливать мозаики. Но ведь все эти реставрации живописного из звукописи, скорее всего, либо дань восхищения поразившей нас музыке, либо одно из средств рассказать о ней. На самом же деле мы всегда хорошо знаем: музыка содержит в себе больше и глубже, чем удалось выразить словами». Здесь же справедливо отмечается, что музыка симфонии, «ее массивы, ее светотени, динамика и ритмика действительно соответствуют не только нашим представлениям о богатырском, но и чувству богатырства как совершенной степени мужества, силы и энергии». (Б.Асафьев. Русский народ, русские люди. – СМ, 1949, № 1)

При жизни Бородина вышло из печати единственное издание этого произведения – переложение для фортепиано в 4 руки, сделанное самим автором и опубликованное еще до первого оркестрового исполнения симфонии. После премьеры Бородин кое-что изменил в партитуре. В конце жизни с помощью Римского-Корсакова и Глазунова он подготовил партитуру к изданию (у Бусселя) и даже успел в 1886  и в начале 1887 года сделать еще часть корректур. Остальные корректуры были проверены и выправлены после смерти Бородина его друзьями. Вот почему на партитуре появилось обозначение: «Издание отредактировано Н.Римским-Корсаковым и А.Глазуновым».

Начальный унисон первой части – «клич» всего произведения, зерно, из которого вырастает не только главная тема, но и вся часть в целом. Если допустить программно-картинное толкование, то оно могло бы выглядеть так: «Князь-вождь перед дружиной, обращение к воинам и кличи одобрения». Но можно понимать это и гораздо шире: «Мощь, величие, энергия предельно сжатой спирали – вот начало, заставка симфонии. В этой всепокоряющей унисонной фразе слышится былина о Святогоре: никому не сдвинуть русского народа с родной земли. Слышится как чей-то на дальние просторы прокатившийся суровый, грозный глас». (Б.Асафьев)

Главная партия первой части, написанной в сонатной форме – это не только «предельно сжатая спираль», но и ее развертывание. Побочная - медленная, светлая тема – прекрасный образец объективной лирики Бородина: большое душевное тепло, благородство, спокойствие. В этой теме чувствуется связь с русскими крестьянскими напевами, но это не цитата, а тема общерусского характера. В развитии -  смена разных картин и состояний, что характерно для эпического метода Бородина. В процессе развития достигается синтез всех тем, звучащих в первой части, подчинившихся основному образу – главной теме.

Вторая часть – скерцо соединяется с 1 частью кратчайшей связкой- одним аккордом (как и последование финала без перерыва за третьей частью). Это свидетельствует о стремлении композитора к единству всего цикла. В скерцо «звучат», по выражению Асафьева, «конно-спортивные игры…». Или шире: это игра тех буйных стихийных сил, которые переполняют вольных «сынов степей», живущих среди огромных просторов. А средний раздел – другая сторона привольной жизни – покой и созерцание, которым ничего не мешает.

Третья часть - Анданте – степное лирическое раздумье. Стасов называл эту часть «поэтической песнью гусляра». Начальное звучание арфы ассоциируется  с гуслями, а песенная тема у валторны звучит как личное высказывание человека. Это одновременно и пение, и сказ, словно голос старца. Но на смену эпической невозмутимости приходит драматизм. Из глубин океана народного всплывают предчувствия, тревоги и опасения и этим же океаном снова поглощаются без следа.

Финал – итог всего цикла, народный праздник, всеобщее ликование от счастья победы над врагом. От других частей он отличается жанровой конкретностью образов: тут и народный танец, и  пение, и бряцанье гуслей, и звучание балалаек. По традиции, идущей от «Камаринской» Глинки, в финале показаны пляска и песня, которые обнаруживают затем внутреннее единство. Именно в финале мысль о величии и богатырской мощи русского народа воплощается в полной мере.

 

Значительность идеи и сила обобщения ставят Вторую симфонию Бородина на совершенно исключительное место не только в творчестве ее автора, но и во всей русской музыке. Ее нельзя назвать «просто хорошей» или «просто выдающейся». Такая симфония существует лишь одна. И прав был немецкий дирижер Ф.Вейнгартнер, когда писал: «Можно, не побывав в России, получить представление о стране и народе, слушая эту музыку». Так и вошла в историю Вторая симфония музыкально-образным символом русской земли.

 

Инна АСТАХОВА

по книге А.Сохор «Александр Порфирьевич Бородин»

Москва, Издательство «Музыка», 1965