О поэме А. Т. Твардовского «Василий Теркин»

(Из воспоминаний военного корреспондента
Евгения Воробьёва «В тяжкий час земли родной»)

С осени 1943 года Западный фронт семь с лишним месяцев стоял на рубеже восточнее линии Витебск-Орша. Зимой 1943–1944 года провели шесть наступательных операций, но без успеха. Сменилось фронтовое командование. В апреле 1944 года наш Западный фронт переименовали в Третий Белорусский. Началась скрытная, деятельная подготовка к летнему наступлению, к операции, которая позже стала известна под названием «Багратион». Мне посчастливилось слышать выступление нового командующего – генерал-полковника И. Д. Черняховского: «Все мы – от генерала до командира взвода – должны научиться командовать возвышенным духом наших солдат…». В те дни «Красноармейская правда» начала печатать очередные главы поэмы «Василий Теркин». Я пришёл к редактору с предложением написать передовую статью под заголовком «Василий Тёркин».

– Где это видано, чтобы фронтовая газета напечатала передовую статью, посвящённую литературному герою? – возразил редактор. Я напомнил о словах Черняховского, сказав:

– Твардовский в своём «Тёркине» как раз и выразил возвышенный дух советского солдата!

– Согласен. Но как говорить об освободительной миссии нашего солдата, если мы не имеем права напечатать самого слова «наступление»?

– Слова «наступление» в статье не будет. И знаете, кто мне поможет? Сам Тёркин. Помните то место, где он призывает освободить родную землю?

Передовая статья под заголовком «Василий Теркин» появилась 23 мая 1944 года. Вот её содержание:

«4 сентября 1942 года, когда в «Красноармейской правде» была напечатана первая глава поэмы Александра Твардовского «Василий Теркин», Советское Информбюро сообщало, что немцы рвутся к Сталинграду.

В тяжкий для Родины час появился Василий Тёркин, труженик-солдат, с горячим сердцем, с народной смёткой и хитрецой, мастер на все руки и мечтатель, влюблённый в свою родную землю, святой и грешный русский чудо-человек.

В его непреклонной вере в победу, неиссякаемом юморе и неистощимой бодрости отразился характер русского солдата, дух народа-воина, ведущего святой и правый бой ради жизни на земле.

Таким полюбили Тёркина бойцы-читатели, такой Теркин живёт в землянках, пылит по фронтовым дорогам с матушкой пехотой, балагурит у походной кухни, греется у костров на привалах, мокнет под дождями, мёрзнет в сугробах, зло и яростно бьёт немцев и день ото дня учится бить их ещё лучше.

Кто же он, наш друг, наш сослуживец, наш земляк смоленский, наш старый знакомец Василий Тёркин? Где найти его? В какой роте он воюет? На какую полевую почту ему писать? Да и есть ли такой на самом деле?

Может быть, в Красной Армии и нет солдата по имени Василий Тёркин. Но многие тысячи таких, как он, русских солдат, носящих другие имена, живут и воюют. Их характерные черты собрал в образе своего героя автор поэмы «Василий Тёркин» поэт Александр Твардовский.

Василий Тёркин – литературный герой. Его создал поэт. Но такова сила настоящего искусства, что он стал для нас, для всех читателей, живым и подлинным человеком, у которого учатся, слова которого повторяют, которому хотят подражать. Герой поэмы вошёл в наш боевой быт как постоянный спутник, как умелый друг и советчик. Вместе с читателем прошёл Тёркин большой и многотрудный путь войны. Он пережил горечь отступления, он сумел выстоять в самые трудные дни, он накапливал в боях мастерство, и настал день, когда он пошёл на запад. Тёркин первым входил в деревни родной освобождённой Смоленщины, из которой когда-то уходил последним. Вместе со всей армией вырос Василий Тёркин, вместе со всей армией стремится он на запад, ощущая дыхание близкой победы. Вместе со своим читателем-воином он будет праздновать эту победу».

Ровно через месяц после памятного номера «Красноармейской правды», на рассвете 23 июня, началось наступление, какого ещё не знал наш фронт, а многострадальная белорусская земля ещё не слышала такого артиллерийского грома, не знала такого землетрясения.

Поздней осенью я попал в госпиталь в Каунасе. Спустя неделю меня проведали Твардовский и художник Верейский. Весть о том, что приехал автор «Василия Теркина», быстро распространилась среди раненых. Замполит нейрохирургического отделения обратился к Твардовскому с просьбой выступить. Твардовский дал согласие и позже спросил у меня:

– Как ты думаешь, стоит прочесть главу «Смерть и воин»? Еще не читал её бойцам.

– Обязательно прочти, – сказал я: недавно мне посчастливилось первым услышать от автора эту главу.

– А уместно ли её читать раненым? – сомневался Твардовский. – Всё время упоминается смерть. Не слишком ли мрачно?

– Самое важное, – возразил я, – в том, что санитары спасли бойца, который был на пороге смерти. До раненого быстрее, чем до кого-нибудь другого дойдут слова: «До чего ж они, живые, меж собой свои – дружны…».

Зал был переполнен – сидели, стояли, лежали. Слушателей 450–500, не меньше. Главу «Переправа» Твардовский читал в чуткой тишине, но после слов: «Густо было там народу – наших стриженых ребят…» – в зале начали чаще покашливать, подозрительно хлюпать носами.

И увиделось впервые,
Не забудется оно:
Люди тёплые, живые
Шли на дно, на дно, на дно…


Едва прозвучали эти строки, в зале стали всхлипывать, послышался плач и чье-то сдержанное рыданье. Твардовский замолк. И, как мне тогда показалось, замолк потому, что сам не сразу совладал с волнением.

После «Переправы» прозвучали главы «Два солдата», «Гармонь», «Смерть и воин» и в заключение «О любви». Читая «Смерь и воин», он снова разволновался. Слушали в напряжённой тишине, к нам доносилось сердцебиение зала. Все затаили дыхание, когда прозвучала последняя строка: «И, вздохнув, отстала смерть». В то утро я впервые в жизни понял смысл слов «глаголом жги сердца людей»…