Обобщающие слова при однородных членах

 

 


 

Обобщающее слово перед однородными членами

На побережье Эгейского моря живёт живописное племя «леватийцев» – весёлых и деятельных людей. Это племя объединяет представителей разных народов: греков и турок, арабов и евреев, сирийцев и итальянцев. (К.Г. Паустовский)

Каждый день, бывало, новую затею придумывал: то из лопуха суп варил, то лошадям хвосты стриг на картузы дворовым людям, то лён собирался крапивой заменить, свиней кормить грибами... (И.С. Тургенев)

– А берите всё, – сказал Бульба, – всё, сколько ни есть, берите, что у кого есть: ковш, или черпак, которым поит коня, или рукавицу, или шапку, а коли что, то и просто подставляй обе горсти. (Н.В. Гоголь)

Плетень всегда убран предметами, которые делают его ещё более живописным: или напяленною плахтою*, или сорочкою, или шароварами. (Н.В. Гоголь)

После родителей всё их крестьянское хозяйство досталось детям: изба пятистенная, корова Зорька, тёлушка Дочка, коза Дереза, безыменные овцы, куры, золотой петух Петя и поросёнок Хрен. (М.М. Пришвин)

Лет двести тому назад ветер-сеятель принес два семечка в Блудово болото: семя сосны и семя ели. (М.М. Пришвин)

Митраша выучился у отца делать деревянную посуду: бочонки, шайки, лохани. (М.М. Пришвин)

Да и в самом деле, что это за слепой! Ходит везде один: и на базар, за хлебом, и за водой... (М.Ю. Лермонтов)

Изредка за окном пролетал робкий снежок. После недавней боли голова была очень свежей, и всё казалось мне хорошим: и цвет сизого неба, и дымок поленьев, и снег, прилипший к стеклу. (К.Г. Паустовский)

Все любили меня в доме дяди Коли: и он, и тётя Маруся, и даже все товарищи дяди Коли, но всё же в груди у меня постоянно стоял тяжёлый комок. (К.Г. Паустовский)

А здесь было что-то чужое: и Димин институт, и сумрачная старая квартира из двух комнат, и Галины неинтересные расспросы. (К.Г. Паустовский)

И в самом деле, здесь всё дышит уединением; здесь всё таинственно: и густые сени липовых аллей, склоняющихся над потоком, который с шумом и пеною, падая с плиты на плиту, прорезывает себе путь между зеленеющими горами, и ущелья, полные мглою и молчанием, которых ветви разбегаются отсюда во все стороны, и свежесть ароматического воздуха, отягощённого испарениями высоких южных трав и белой акации, и постоянный, сладостно-усыпительный шум студёных ручьёв, которые, встретясь в конце долины, бегут дружно взапуски и наконец кидаются в Подкумок. (М.Ю. Лермонтов)

Лётчик, очнувшись, увидел в этих глазах всё, чего только можно ждать хорошего от жизни: лазурь, и блеск, и нежность, и страх за его жизнь, и любовь, такую же робкую, как венчик совершенно крошечного горного цветка, щекотавшего его щёку. (К.Г. Паустовский)

Кому охота, может по этим книжкам и то узнать, где какой Демидов женился, каких родов жену взял и какое приданое за ней получил, в котором месте умер и какой ему памятник поставили: то ли из итальянского мрамора, то ли из здешнего чугуна. (П.П. Бажов)

От волнения, движения облаков и волн, блеска воды и дали девушка почти не могла уже различать, что движется: она, корабль или лодка(А. Грин)

Злодеи! Варвары! Они не пощадили ничего: ни колонн, ни карнизов, и мой приятель* пожелтел, как канарейка. (Ф.М. Достоевский)

Спустясь в один из таких оврагов, называемых на здешнем наречии балками, я остановился, чтоб напоить лошадь; в это время показалась на дороге шумная и блестящая кавалькада: дамы в чёрных и голубых амазонках, кавалеры в костюмах, составляющих смесь черкесского с нижегородским… (М.Ю. Лермонтов)

Лакей мой сказал мне, что заходил Вернер, и подал мне две записки: одну от него, другую... от Веры. (М.Ю. Лермонтов)

Последующие мои острожные годы мелькают в воспоминании моём гораздо тусклее. Иные как будто совсем стушевались, слились между собою, оставив по себе одно цельное впечатление: тяжелое, однообразное, удушающее. (Ф.М. Достоевский)

Тяжело переносить первый день заточения, где бы то ни было: в остроге ли, в каземате ли, в каторге ли... (Ф.М. Достоевский)

Их было: два лезгина, один чеченец и трое дагестанских татар. (Ф.М. Достоевский)

Препровождается, например, в Сибирь партия арестантов. Идут всякие: и в каторгу, и в завод, и на поселение; идут вместе. (Ф.М. Достоевский)

Взгляд у него тоже был какой-то странный: пристальный, с оттенком смелости и некоторой насмешки(Ф.М. Достоевский)

К вечеру инвалиды, ходившие на  базар по арестантским рассылкам, нанесли с собой много всякой всячины из съестного: говядины, поросят, даже гусей. (Ф.М. Достоевский)

Я утвердительно скажу, что театр и благодарность за то, что его позволили, были причиною, что на праздниках не было ни одного серьёзного беспорядка в остроге: ни одной злокачественной ссоры, ни одного воровства. (Ф.М. Достоевский)

Это были: фельдшер Демьян Лукич, молодой ещё, но очень способный человек, и две опытных акушерки... (М.А. Булгаков)

Размышляя таким образом, я и не заметил, как оделся. Одевание было непростое: брюки и блуза, валенки, сверх блузы кожаная куртка, потом пальто, а сверху баранья шуба, шапка, сумка, в ней кофеин, камфара, морфий, адреналин, торзионные пинцеты, стерильный материал, шприц, зонд, браунинг, папиросы, спички, часы, стетоскоп. (М.А. Булгаков)

И сладкий сон после трудной ночи охватил меня. Потянулась пеленою тьма египетская... и в ней будто бы я... не то с мечом, не то со стетоскопом. Иду... борюсь... В глуши. Но не один. А идет моя рать: Демьян Лукич, Анна Николаевна, Пелагея Иванна. Все в белых халатах, и всё вперёд, вперёд... (М.А. Булгаков)

Вьюга свистела, как ведьма, выла, плевалась, хохотала, всё к чёрту исчезло, и я испытывал знакомое похолодание где-то в области солнечного сплетения при мысли, что собьёмся мы с пути в этой сатанинской вертящейся мгле и пропадём за ночь все: и Пелагея Ивановна, и кучер, и лошади, и я. (М.А. Булгаков)

 

 

 

Обобщающее слово после однородных членов

Когда Ассоль решилась открыть глаза, покачиванье шлюпки, блеск волн, приближающийся, мощно ворочаясь, борт «Секрета» – всё было сном, где свет и вода качались, кружась, подобно игре солнечных зайчиков на струящейся лучами стене. (А. Грин)

Его впалые щёки, большие беспокойные серые глаза, прямой нос с тонкими, подвижными ноздрями, белый покатый лоб с закинутыми назад светло-русыми кудрями, крупные, но красивые, выразительные губы – всё его лицо изобличало человека впечатлительного и страстного. (И.С. Тургенев)

Необыкновенная гибкость её стана, особенное, ей только свойственное наклонение головы, длинные русые волосы, какой-то золотистый отлив её слегка загорелой кожи на шее и плечах и особенно правильный нос – всё это было для меня обворожительно. (М.Ю. Леромонтов)

Высокий рост и смуглый цвет лица, чёрные волосы, чёрные проницательные глаза, большой, но правильный нос, принадлежность его нации, печальная и холодная улыбка, вечно блуждавшая на губах его, – всё это будто согласовалось для того, чтоб придать ему вид существа особенного, не способного делиться мыслями и страстями с теми, которых судьба дала ему в товарищи. (М.Ю. Лермонтов)

И неуклюжий грязный сапог отставного солдата, под тяжестью которого, кажется, трескается самый гранит, и миниатюрный, лёгкий, как дым, башмачок молоденькой дамы, оборачивающей свою головку к блестящим окнам магазина, как подсолнечник к солнцу, и гремящая сабля исполненного надежд прапорщика, проводящая по нём резкую царапину, – всё вымещает на нём могущество силы или могущество слабости. (Н.В. Гоголь)

Каждая минута, каждое брошенное невзначай слово и взгляд, каждая глубокая или шутливая мысль, каждое незаметное движение человеческого сердца, так же, как и летучий пух тополя или огонь звёзды в ночной луже, – всё это крупинки золотой пыли. (К.Г. Паустовский)

Бездна бутылок, длинных с лафитом, короткошейных с мадерою, прекрасный летний день, окна, открытые напролёт, тарелки со льдом на столе, отстёгнутая последняя пуговица у господ офицеров, растрёпанная манишка у владетелей укладистого фрака, перекрёстный разговор, покрываемый генеральским голосом и заливаемый шампанским, – всё отвечало одно другому. (Н.В. Гоголь)

Пискарев думал во всю дорогу и не знал, как разрешить это приключение. Собственный дом, карета, лакей в богатой ливрее... – всё это он никак не мог согласить с комнатою в четвертом этаже, пыльными окнами и расстроенным фортепианом. (Н.В. Гоголь)

Сверкающие дамские плечи и чёрные фраки, люстры, лампы, воздушные летящие газы, эфирные ленты и толстый контрабас, выглядывавший из-за перил великолепных хоров, – всё было для него блистательно. (Н.В. Гоголь)

Несколько бледных, совершенно бесцветных, как Петербург, дочерей, из которых иные перезрели, чайный столик, фортепиано, домашние танцы – всё это бывает нераздельно с светлым эполетом, который блещет при лампе, между благонравной блондинкой и чёрным фраком братца или домашнего знакомого. (Н.В. Гоголь)

Это было ему невмочь, да и некогда: рассеянная жизнь и общество, где он старался сыграть ролъ светского человека, – всё это уносило его далеко от труда и мыслей. (Н.В. Гоголь)

Китайские вазы, мраморные доски для столов, новые и старые мебели с выгнутыми линиями, с грифами, сфинксами и львиными лапами, вызолоченные и без позолоты, люстры – всё было навалено, и вовсе не в таком порядке, как в магазинах. (Н.В. Гоголь)

Нельзя рассказать, как страдала тщеславная душа; гордость, обманутое честолюбие, разрушившиеся надежды – всё соединилось вместе, и в припадках страшного безумия и бешенства прервалась его жизнь. (Н.В. Гоголь)

Высокий двор, собаки, железные двери и затворы, дугообразные окна, сундуки, покрытые странными коврами, и, наконец, сам необыкновенный хозяин, севший неподвижно перед ним, – всё это произвело на него странное впечатление. (Н.В. Гоголь)

Чувство божественного смиренья и кротости в лице пречистой матери, склонившейся над младенцем, глубокий разум в очах божественного младенца, как будто уже что-то прозревающих вдали, торжественное молчанье поражённых божественным чадом царей, повергнувшихся к ногам его, и, наконец, святая, невыразимая тишина, обнимающая всю картину, – всё это предстало в такой согласной силе и могуществе красоты, что впечатленье было магическое. (Н.В. Гоголь)

Это дикое любопытство, с которым оглядывали меня мои новые товарищи-каторжники, усиленная их суровость с новичком из дворян, вдруг появившимся в их корпорации, суровость, иногда доходившая чуть не до ненависти, – всё это до того измучило меня, что я сам желал уж поскорее работы, чтоб только поскорее узнать и изведать всё мое бедствие разом, чтоб начать жить, как и все они, чтоб войти со всеми поскорее в одну колею. (Ф.М. Достоевский)

Происшествия, обстановка, люди – всё как-то примелькалось к глазам. (Ф.М. Достоевский)

В самых плясовых местах балалаечники ударяли костями пальцев о деку балалайки; тон, вкус, исполнение, обращение с инструментами, характер передачи мотива – всё было своё, оригинальное, арестантское. (Ф.М. Достоевский)

Великопостная служба, так знакомая ещё с далёкого детства, в родительском доме, торжественные молитвы, земные поклоны – всё это расшевеливало в душе моей далёкое-далёкое минувшее, напоминало впечатления ещё детских лет… (Ф.М. Достоевский)

Опять посещение с крестом священника, опять посещение начальства, опять жирные щи, опять пьянство и шатанье – всё точь-в-точь как и на рождестве, с тою разницею, что теперь можно было гулять на дворе острога и греться на солнышке. (Ф.М. Достоевский)

 

 

 

Обобщающее слово до и после однородных членов

Всё это: шум, говор и толпа людей, – всё это было как-то чудно Акакию Акакиевичу. (Н.В. Гоголь)

И всё это: выдумки, игры, загадки, головоломки, сюрпризы, пародии и фокусы, – всё это есть в его сказке про девочку Алису. (Б. Заходер)